Мэтр Крамуази окинул покупку молодого англичанина столь пристальным взглядом, что казалось, он не может соотнести просьбу покупателя с ее предметом, но затем вытянул из-под прилавка типографский лист, покрытый смазанными памфлетами с одной стороны и девственно чистый с другой.

— Сию минуту, сударь.

Он смахнул деньги в руку, бережно убрал в висевший на поясе кошелек и принялся упаковывать труд великого Агриколы, одновременно прислушиваясь к доносящимся из двери за его спиной голосам, один из которых, сделавшийся нарочито громким, принадлежал г-же де Пельрен:

— Потому что их обоих занимают только деньги! Деньги, деньги, деньги! Я ему в лицо говорю, что он гнусное ничтожество, согласное вынести все, что угодно, из-за денег моего отца, а он только усмехается. Мой муж, этот благороднейший человек, не снес бы и сотой доли того, что наш милый мэтр Крамуази терпит с милой улыбкой! А вы… — она подалась вперед, так что ее бледное лицо оказалось у самого лица г-жи де Бутвиль, — вы только смеетесь надо мной, да? Куда бы вы пошли, одна, без гроша в кармане, в незнакомом городе?

На миг повисла тишина, в которой лишь неодобрительно шмыгнула носом служанка.

— Рукописи? — руки мэтра Себастьена работали сами по себе, но голос последовал не сразу, и последнее слово своего покупателя он повторил, словно восстанавливая в памяти всю фразу. — Покупает? Ну, как, сударь, господин кардинал покупает, еще господин герцог де Роган, господин де Сюлли, кажется…