В этом сне он всегда видел себя ребенком. Не младенцем, постарше — лет так пяти. Именно столько ему и было, когда они всей семьей — тогда еще состоявшей из четырех человек, но вскоре обещавшей пополниться братиком или сестричкой — уехали на юг, в поместье отца. Парижский воздух вреден для новорожденного, так все говорили.

С этого возраста он себя и помнил. Все, что было ранее: Флоренцию, дом оглашенных, переезд в Париж, — он знал лишь по рассказам сестры. И эти картины не смущали его детский ум. Казались очередной страшной сказкой, выдумывать которые Грация была мастерица. Даже образ родной матери начисто стерся из его памяти. Ни запахи духов, ни женские голоса, ни шорох юбок, ни очередное милое лицо, склонявшееся над ним, воркуя: "Ой, какой ангелочек! Амурчик! Прелесть, что за малыш!" — ничего не будило в нем тревожных воспоминаний. Его матушкой была мама Валанс, и только она. Он и понял-то, что они с Грацией ей неродные, только когда подрос.

А тогда — тогда ему шел пятый год, и его расстраивало только то, что все друзья остались в Париже, что весенний Сен-Жан-де-Люз оказался крошечным городком, утопающим в грязи, и что гулять не отпускали даже с нянькой и даже во двор, потому, что нянька сама была сопливой девчонкой, у которой он запросто свалился бы в канаву и захлебнулся бы. Ну, так папа говорил.

Вопреки ожиданиям, мама Валанс подарила им не одного, а сразу двух братиков, и Чеккино пропал. Улица больше его не манила: он часами сидел в материнской спальне, любуясь на малышей Жака и Анри. Грация потеряла к младенцам всякий интерес, едва увидев грязные пеленки, но Чеккино такие мелочи не отпугивали.

Мама Валанс кормила малышей сама, не жалея фигуры и не слушая ничьих советов. Младший из двоих оказался таким привередой, что отверг одну за другой всех кормилиц, которых нанимал отец, и, когда последняя из них, дородная, краснощекая бабенка, прощаясь, вздохнула: "Видать скоро помрет, бедняжечка. Вы б его покрестили, коли раньше не успели," — мама Валанс сказала, что с нее хватит и что двое живых, здоровых и сытых сыновей ей важнее фигуры.

Смотреть, как кормят братьев, Чеккино, конечно, никто бы не разрешил, зато в праве качать колыбель ему не отказывали. За этим занятием его однажды и застал отец, заглянувший проведать жену. И, нет, папа не рассердился и даже не расстроился, просто сказал:

— Лапочка, мне кажется, тебе самому пора в кровать. Поздно уже.

У отца всегда всегда был такой тон, что капризничать при нем как-то не получалось. С кем другим — запросто, но только не с папой. Скажет — и не поспоришь. Поэтому Чеккино пожелал матушке и братцам спокойной ночи, пообещал прийти утром и протянул отцу ладошку, позволяя себя увести.

Уже лежа в кровати, он вдруг сумел облечь в слова мысль, томившую с его с того самого дня, когда братья появились на свет:

— Папа, а где мой такой?

Отец, собиравшийся задуть свечи на столе, обернулся:

— Кто "твой", сердце мое?

— Ну, братик, — Чеккино надул губы, досадуя на родительскую непонятливость. — У Жака есть Анри, у Анри есть Жак, а у меня никого нету.

— У тебя есть и Жак, и Анри, и Грация, и мы с матушкой, — отец, улыбаясь, присел на его постель. — Вот, как всех много. А ты еще обижаешься, — он потянулся, чтобы погладить сына по щеке, но тот отодвинулся:

— Это не то. Понимаешь, они с рождения вместе... Нет, они даже у мамы в животе были вместе.

— Чеккино, — отец вдруг посерьезнел, — люди... дети очень редко появляются на свет вот так, по двое. Это чудо Божье, и нам следует возблагодарить за него Всевышнего. Но чудо — оно на то и чудо, чтобы случаться не каждый день. У Грации ведь тоже нет сестрички.

— Она девочка, — резонно возразил Чеккино.

— Да это... — голос у отца стал очень странный и лицо тоже: кажется он не знал, смеяться или сердиться. — Не важно, мальчик или девочка — все рождаются поодиночке.

— Но ведь Жак и Анри...

— Хватит, — отец поднялся. — И чего я спорю с таким несмышленышем? Третьего дня ты морочил мне голову, что хочешь жениться на господине де Рогане. Сегодня у тебя на уме какой-то несуществующий брат-близнец. Все, завтра тебя будет укладывать спать твоя нянька, мне надоело слушать эти глупости.

— Не хочу няньку, хочу... хочу... — подбородок у Чеккино мелко затрясся, он сам это почувствовал, и потому прошептал совсем тихо, чтобы не расплакаться: — Хочу братика...

— Завтра, — отец погасил свет, оставив только свечу, с которой пришел. — Завтра пойдешь смотреть на своих братиков. А сейчас спи, сынок. Добрых снов.

Чеккино дождался, когда за отцом закроется дверь, и зарылся носом в подушку, всхлипывая. Плохо быть маленьким: никто не воспринимает тебя всерьез.

Отцовское пожелание сбылось и не сбылось одновременно. Сон, впервые приснившийся ему в ту ночь, всегда начинался удивительно спокойно и приятно. Он словно бы лежал в кровати или в большой колыбели. Но это была не ночь, просто комната была затемнена, и сквозь плотные гардины едва-едва пробивался солнечный свет. Снаружи смеялись и говорили — по-немецки, он не разбирал слов, как ни пытался вслушаться, но почему-то был уверен, что это немецкий. Потом ему становилось лень слушать, и он просто дремал под журчание этой речи, потягиваясь в сладкой истоме. Так бывает по утрам, когда сон еще не до конца тебя отпустил. А потом он вдруг понимал, что не один в этой комнате. Что рядом с ним лежит еще кто-то. Такой же мальчик, как он сам. С такими же черными кудрями, с такими же ямочками на щеках, и даже одет этот мальчик в точно такую же ночную сорочку. И от этого — от того, что у него есть его собственный братец — ему вдруг делалось так хорошо, так сладко, что даже сердце щемило и хотелось плакать. Он поворачивался, чтобы обнять брата, но в этот самый момент сон обрывался — и руки Чеккино обнимали только подушку.

В ту, первую, ночь он так разволновался, что не смог больше заснуть и едва дождался утра, чтобы сбегать проверить, все ли хорошо с мамой Валанс и малышами Жаком и Анри. Они, к счастью, были на месте — целые и невредимые. Но даже это не помогло: сон стал повторяться. И чем больше Чеккино нервничал днем — тем чаще мальчик, похожий на него, как две капли воды, приходил к нему ночью.

Иногда ему казалось, что он почти понимает, о чем говорят там, за стенами этой темной комнаты, иногда, перед самым пробуждением, он будто бы слышал женский вскрик. Иногда ему даже удавалось ухватить братца за рубашку, но просыпаясь, он обнаруживал, что сминает в пальцах край простыни или рукав своей собственной сорочки.

"Не убегай, — просил он в полудреме. — Побудь еще..." — но близнец, как обычно ускользал из его объятий, а случайный сосед, деливший с ним постель, смотрел на Чеккино Ротонди круглыми глазами. И хорошо, если этим соседом оказывался кто-то из его друзей. А если какой-нибудь попутчик в придорожной гостинице? Или того хуже — сослуживец, где-нибудь под Ла-Рошелью?

Доктор Гарсиа, с которым они обсуждали не только медицину, но и каббалу, качал головой: мол, некоторые знатоки древних текстов, утверждают, что в теле человека могут жить сразу две души. И даже предлагал своему пациенту провести обряд экзорцизма, если тот пожелает. Но осторожно добавлял, что лучше все же съездить на воды в Барботан.

После приключений в римском гетто Чеккино даже посетила шальная мысль: не поехать ли во Флоренцию — разыскать там ма... женщину, которая его родила, и расспросить ее. Вдруг у него, и правда, есть брат-близнец? Вдруг — как бы немыслимо это ни звучало — мать с отцом поделили сыновей, оставив одного иудеем и крестив другого. Но он так и не решился.

Несколько раз Чеккино расспрашивал сестру, допытываясь, точно ли он родился один, но Грация только смеялась:

— Лапочка, ты думаешь, я не знаю сколько у меня родных братьев? Один, конечно, один.

— Вспомни хорошенько, — просил он, — ты ведь была маленькой. Может, отец с матушкой о чем-то секретничали?

И Грация, потеряв всякое терпение, легонько щелкала его веером по носу:

— Отстань, сумасшедший. Вечно тебе что-то померещится, и ты потом изводишь всех вокруг.

— Ладно, — вздыхал он, соглашаясь. — Наверное, это оттого, что я всегда завидовал Жаку и Анри, — и подходил к зеркалу, вглядываясь в своего двойника за стеклом. — Хватит мне уже пытаться толковать сны, пусть даже отец и назвал меня Ицхок-Йосеф.

***

1599 г., гетто Флоренции

— Мальчик! — воскликнула повитуха, показывая роженице надрывающегося от крика багрово-синего младенца. — Да какой славный, — она перехватила ребенка поудобнее, одновременно, складывая пальцы левой руки в "козу" — отгоняя дурной глаз.

— Один? — пролепетала роженица, опуская голову на подушки. — Живот был такой большой, что я боялась: будет двойня.

— Один, синьора, — заулыбалась повитуха. — Это вод было много. Точно один, послед весь вышел, больше ничего нет, — она сунула ребенка своей помощнице: — Омой и спеленай покрепче. А я пока приберусь, — и ухватилась за таз, в котором споласкивала руки.

— Да я бы прибралась, матушка Рахель, — неуверенно начала молодуха, покачивая кряхтящего младенца.

— Делай, что сказано, — отрезала матушка Рахель, схватила таз и горной козочкой поскакала с ним прочь из спальни — словно ей было двадцать пять лет, а не все пятьдесят.

А выскочив за дверь, прижалась спиной к стене, обнимая таз обеими руками и бормоча:

— Господи помилуй, Господи помилуй и избави, одна беда с этими немцами, принесло их на нашу голову! Тут от испанцев житья нет, так еще эти — из самой Праги. И ведь не расскажешь никому, что жена рабби Витале такую страсть родила! Один — как все дети, а другой — с ладошку. Узнает кто — еще в колдовстве обвинят.

Отредактировано Rotondis (2025-02-10 09:53:04)