По рынку Ареналь неспешно двигалась троица: молодой худощавый мужчина поддерживал под руки двух дородных дам. Но если старшая - обладательница седой пряди, выбившейся из-под чепца, и лоснящегося двойного подбородка - очевидно, просто грешила чревоугодием, то полнота младшей, ее степенная походка, плавные движения, которыми она поправляла на плечах яркую персидскую шаль, и задумчивая улыбка Мадонны легко объяснялись. Достаточно было взглянуть на живот, который она гордо несла перед собой - девятый месяц, не меньше.

Мужчина же словно сошел с полотна Эль Греко: изжелта-смуглое строгое лицо, бездонные глаза, тонкие, правильные черты, спокойное достоинство.

Казалось, это святое семейство вместе с Елисаветой заблудилось в квартале Ареналь и вот-вот спросит у местных, как добраться до Вифлеема. Но тут Мадонна капризно скривила рот и ткнула пальцем в проходящего мимо лоточника:

- Пончиков хочу.

"Иосиф" засуетился, замахал лоточнику, а когда не сумел привлечь его внимание, подхватил жену под локоток и поспешил вперед, оставив "Елисавету" у прилавка с рыбой.

- Во дает! - всплеснула руками красномордая зеленщица, минуту назад корившая соседку, что товар у нее несвежий. - Как свою кралю сторожит! Боится, что уведут.

Торговка рыбой поперхнулась ругательствами, но охотно подхватила новую тему:

- Ой, да ну, тебя, скаженная! За себя он боится, что его тут украдут. И правильно боится: я б украла, не мужик - картинка.

- Чего удумала, ведьма, - подбоченилась зеленщица. - Тебе под сотню лет - а туда же, на молодых пялишься. Выцарапать бы тебе глаза, греховодница!

- А тебе - язык вырвать!

- Ой, тьфу! Что с дурой разговаривать! И рыба у тебя тухлая!

Пока торговки лаялись, "Елисавета" успела перейти от рыбного прилавка к прилавку зеленщицы и теперь перебирала облепленную землей морковь:

- Не гнилая? - и не сразу заметила, как к ней приблизилась невысокая фигурка в черной мантилье:

- Не берите, сеньора. Она влажная вся, двух дней не пролежит - плесенью покроется.

Рассерженная зеленщица едва не запустила в тападу большой луковицей, удержалась лишь в последний момент, пожалев товар:

- Распутница, будет она еще мою морковь ругать! Напялят эти хламиды и шастают по городу, бессовестные! А вы не слушайте, сеньора, берите, морковь - чистый сахар...

Но "Елисавета" меж тем бросила морковку на прилавок, схватила тападу чуть ли не в охапку и бросилась прочь, не останавливаясь, пока не скрылась в ближайшем проулке.

- Мы с тобой, верно, совсем ума решились, если встречаемся на людях? - просипела она, прижавшись к стене одного из домов и утирая катящийся по лицу пот.

- "Лишились", мама, "л, л", не "р", - поправила тапада, и в ее голоске вдруг зазвенели резкие, почти мальчишеские нотки.

Но толстуха не слушала, она покрывала руки и лоб тапады поцелуями:

- Как ты, сердце мое? Не обижают тебя?

- А тебя? - тапада принялась рыться в складках своего одеяния.

- Ой, да что говорить, - толстуха вяло махнула рукой. - Отец дома, а когда он дома, он всегда не в духе. Будто ты не знаешь? Умела бы писать, написала бы королю прошение, чтобы отправил его обратно во Фландрию. Пусть там воюет.

- Вот, - тапада извлекла откуда-то из-под мантильи аккуратный сверточек и впридачу к нему кошелек.

- Ой, да что ты, солнышко, - переполошилась толстуха. - Не возьму. Не пристало матери у детей деньги брать.

- Возьмешь, - заупрямилась тапада, вкладывая кошель в руку матери. - И купишь себе какую-нибудь обновку. Вот тут же на рынке и купишь. И конфет тоже, своих любимых, с орехами.

- Ну, если только племяшек побаловать, - сдалась толстуха, и подбородок у нее задрожал: - Ох, горе ты мое горькое... За какие же грехи нам такое наказание?..

- Не реви, - тапада тоже зашмыгала носом. - Дядя заметит, спрашивать начнет. Он жалостливый. Пойду я.

Толстуха вновь принялась целовать лицо тапады - прямо сквозь ткань покрывала:

- На нашей улице-то не показывайся, отец узнает, зашибет.

- Не дура чай, - фыркнула девица, отстраняясь - и была такова, в какое-то мгновение ока нырнув в проход между домами.

Толстуха-"Елисавета" растерянно заморгала - и заторопилась обратно, услышав обеспокоенные голоса "Мадонны" и "Иосифа". И вскоре троица продолжила свое шествие между прилавками, на ходу уплетая пончики.

А тапада бродила по Ареналь почти до сумерек, отвечая на внимание кавалеров в той нарочито развязной манере, что свойственна только цыганкам. Кто-то купил ей сладостей, кто-то - угостил миндальным молоком, но никто не позволил себе лишнего. И это означало лишь одно: у девушки есть покровитель, с которым лучше не иметь дел.

Когда стало смеркаться, она, будто очнувшись от сна, поспешила покинуть этот квартал, где процветала торговля всем, что только продается и покупается - и через четверть часа быстрой ходьбы оказалась в другой части города, по сей день именовавшейся "жидовской", хотя никаких иудеев тут давно не было.

Умерила шаг, огляделась, по-кошачьи безошибочно находя в темноте нужную улочку - среди десятков других таких же. Миновала еще несколько домов - и ахнула, столкнувшись с мужской фигурой:

- Сеньор, невежливо так пугать даму...

- А мы утешим и успокоим, - от стен домов, стоявших на противоположных сторонах улочки, отделились еще две фигуры: одна повыше и покрепче, и вторая, принадлежавшая, должно быть, подростку.

Тапада попятилась, собираясь пуститься в бегство, но мужчина, стоявший ближе всех, ухватил ее за край мантильи. Девица рванулась прочь, но безуспешно - только запуталась в своем наряде, как рыба в сети.

- Пустите, - севшим голосом попросила она, оказавшись в объятиях молодчика. - Ради вашего же блага. Вы не знаете с кем связались.

- Отпустим, - пьяно хохотнули где-то сбоку. - Позже. Слово идальго, сеньорита, - двое других приблизились.

- Мерзавцы, - тапада вновь попыталась вырваться, уклониться от чужих влажных губ, оттолкнуть руки, ворошившие ее юбки. - Дон Энрике кишки вам выпустит.

- А мы ему не скажем, - снова хохотнули, теперь уже у нее над ухом. - Это будет наш маленький секрет. И, вообще, почему вашими прелестями, сеньорита, наслаждается только дон Энрике? С людьми надо делиться, если хочешь с ними дружить.

- Мерзавцы, мерзавцы, пустите! - у тапады вдруг прорезался голос, но сделать она уже ничего не могла: ее спеленали собственным же покрывалом, не давая освободить руки, не давая шевелиться, и она только сползла на землю, под ноги насильникам, продолжая рыдать: - Мерзавцы...

Отредактировано Провидение (2025-07-24 21:36:09)