Как Диего ни старался отвести глаза, его взгляд все время цеплялся за кадык этой... старушенции. Она была уродлива, как сама чума, из верхней губы у нее торчали редкие жесткие белесые волосы — но это еще ничего: усы у многих старух растут, но кадык! Мужской кадык — на голой морщинистой шее, которую она не прикрывала косынкой, несмотря на порывы ледяного ветра. Это было уже чересчур.

В левой руке старуха держала шпагу, унизанную кусками жареной, истекающей жиром колбасы, и бодро помахивала этой шпагой в такт похабной песенке, которую пела ее свита — сплошь ряженые, в таких диковинных масках, словно они явились сюда прямиком из детских кошмаров Диего.

Поймав его взгляд, старуха радушно протянула ему колбасу на шпаге.

— Н-нет, благодарю, матушка, — Диего отскочил назад с прытью юного козлика, ряженые заржали, скомкав припев, а старуха, пожав плечами, сняла со шпаги кусок колбасы и отправила его прямиком себе в рот. Проглотила, кажется, даже не жуя, облизала пальцы — и расплылась в довольной ухмылке.

От этого зрелища Диего замутило, и он потянул Адриана прочь, к стенам домов, подальше от толпы.

— Зря ты так, — упрекнул его друг, когда праздничная процессия двинулась дальше, к монастырю иеронимитов. — Она не сделала бы тебе ничего дурного.

— У этой старухи здорово воняет изо рта, — Диего вытащил платок. — Или колбаса у них протухшая. Пойдем отсюда, а?

— Да праздник только начался! — запротестовал Адриан. — Ты еще самого интересного не видел. А колбаса, между прочим, вкусная.

— Мне хватило того, что я уже видел, — отрезал Диего, утерев лицо и свернув платок. —  Пойдем в сад Лермы, что ли? Тут близко, и там сегодня весь двор.

— Твой отец будет недоволен, — Адриан, последовавший было за другом, замедлил шаг.

— С каких это пор, вы стали таким послушным, дон Адриан? — съязвил Диего. — Я не был дома всего полгода, а вас и не узнать, — он, не сдержался, и хихикнул. — Тем более, в этих бантиках и рюшечках!

— Стараюсь не выходить из образа, — Адриан скромно потупил глаза. — Благонравная сеньорита не станет перечить старшим.

Да, Адриан был в женских тряпках. Снова. И Диего ему это даже простил — карнавал ведь. И если поначалу ему казалось, что каждый второй (нет, каждый первый!) встречный видит в его хорошенькой спутнице юношу, то потом он осмотрелся, понял, что прохожим нет до них дела — и успокоился. Наверное, больше всего ему помогла успокоиться кружка горячего пряного вина, которую он пропустил в кабаке на улице Св. Иеронима, но дела это не меняло. Теперь ему было тепло и хотелось праздника. Только в том обществе, к которому он привык, а не среди этих... старух с кадыками.

— Вот и не перечь мне, — велел он.

Адриан заикнулся, что Диего младше, но тот, не потерпев его возражений, подхватил его под руку и потянул к "Дому в саду" — резиденции герцога Лермы, где сегодня тоже были гулянья.

— Мы будем, как эти... дон Ромео и...

— Меркуцио, — уныло подсказал Адриан.

— Как ты их только всех запоминаешь? Словом, да! Придем незваными, ряжеными. Кто нас узнает?

— Ну-ну...

***

Пьесой о доне Ромео Диего бредил, наверное, с самого своего приезда в отпуск. Эту книгу Адриану дал дон Антонио, старый полунищий солдат, на последние гроши снимавший каморку в тарерне — как раз неподалеку от богадельни Св. Петра — и говоривший, что если денег у него совсем не останется, то он просто переедет в саму богадельню. Адриан всегда шутил, что богадельня эта итальянская, и англичан там не жалуют, но дон Антонио, прищурив глаз, отвечал, что он за свою долгую жизнь побывал и персом, и мавром, и испанцем — даст Бог, и за итальянца сойдет.

Книгу он дал не просто так — сопроводил ее переводом на испанский и попросил похлопотать перед герцогом Альба о деньгах на издание рукописи. Вдруг да выгорит?

Герцогу было не до Адриана и не до нищего солдата-англичанина, он только бросил, что "этот Шекспир" — автор пьесы — наверное, еретик, как все они.

Но возвращать рукопись Адриан не спешил и на Рождество прочел ее Диего. Диего сказал, что дон Ромео — дурак, не мог подождать чуть-чуть, а там бы и донья Хулиа проснулась. Но пьеса ему понравилась — и он теперь упоминал ее к месту и не к месту.

***

— Пришли, — заговорщицки шепнул Диего, сжав локоть Адриана. — Прикройте лицо мантильей, сеньорита, а я надвину шляпу на глаза. И затеряемся среди гостей в саду.

— А там, и правда, людно, — удивился Адриан, прислушиваясь к звукам, долетавшим из-за ограды.

— Я же говорил: весь двор.

Отредактировано Луис де Толедо (2025-09-01 00:00:05)

— Вовсе нет, — сеньорита сделала легкий жест, совершенно скрывая от незнакомца свое лицо под мантильей, оставляя доступным его взору лишь внимательный черный глаз, небольшой, с лисьей хитринкой, и смоляную бровь над этим глазом, удивленно изогнутую. — Признаться, я даже не думала об этом, сеньор. Но вам, наверное, очень хочется мне о нем расскать.

***

Ах, внутренний мир св. Георгия занимал Адриана меньше всего. Они с Диего беспрепятственно проникли в герцогский сад, даже имен называть не пришлось: слуги в парадных ливреях сами узнали в Диего юного вельможу, как тот ни надвигал шляпу на глаза. Они успели еще к концу представления — чтобы похлопать актерам, не жалея ладоней, но не совсем понимая, кто герой, а кто злодей. Потом полюбовались фейрверками, побродили по аллеям, раскланиваясь с прочими ряжеными, угадывая, кто прячется за той или иной маской: Великий Турок в белоснежном тюрбане с изумрудом и павлиньим пером — конечно, дон Родриго. Павлиньи перья ему столь же к лицу, сколь галке из басни Эзопа. А вон та амазонка в штанах и камзоле, поверх которого небрежно накинуто некое подобие звериной шкуры — неужели, это скромница донья Маргарита, менина инфанты?!

Потом Диего сказал, что неплохо было бы перекусить, и отправился к накрытым в саду столам с легкими закусками, напитками и сладостями. Более обильная трапеза ждала гостей во дворце, но это после: сейчас еще должны были быть танцы, как же без них?

При мыслях о танцах у Адриана тоскливо ныло в груди. Там, за стенами "Дома в саду", карнавал тоже был в самом разгаре, там плясали фолию и в шутку били друг друга бычьими пузырями, под завязку полными ароматной водой. Бывает, пузырь-другой лопнет, кого-то окатит, визг, хохот, ругань. А здесь что? Здесь было так скучно, что он, зевая, рисковал вывихнуть себе челюсть.

Здесь тоже будут танцевать. Чакону, а, может быть, даже фолию. Какие-нибудь привезенные специально ради праздника рабы-мавры или севильские цыгане. А он будет стоять и смотреть. И хлопать, пока не заболят руки. И всаживать каблуки в едва припорошенную снегом землю немощеных садовых дорожек.

Отредактировано Луис де Толедо (2025-09-01 00:10:01)

— Ах, эти мантильи, — девушка сделала едва заметный шажок назад, качнулась, будто в танце. — Думаешь, что под ними свежие розы, сорвешь — но в руке у тебя лишь засохший сорняк. Стоит ли оно того, сеньор?

— Даже сорняк может быть редким целебным растением, — парировал Гаспар, плененный ее дерзостью. С легкой улыбкой он сделал еще шаг к девушке. — Безусловно стоит, сеньорита, я готов рискнуть, даже если вы окажетесь ядовиты.

Сеньорита закрутила головой, озираясь в поисках кого-то, возможно, своего спутника или дуэньи, но тут заиграла музыка. Не привычная мадридцам чопорная, неспешная павана, а озорная севильская мореска. И девушка, словно передумав, протянула Гаспару руку, затянутую в изящную перчатку и потребовала тоном, не терпящим возражений:

— Идемте, сеньор. Вы мой кавалер на этот вечер. Идемте же, я хочу танцевать.

Гаспар не смог сдержать улыбки, польщенный ее выбором. Он принял протянутую руку и без лишних слов повел свою таинственную спутницу вглубь сада к музыкантам, где слуги с почтительными поклонами подносили подушки с бубенцами для желающих присоединиться к мореске.

Увидев бубенчики Адриан счастливо рассмеялся: он знал, что Диего будет его искать и, наверное, волноваться, но если его и мучила совесть — то лишь самую чуточку. Диего никогда не стал бы с ним танцевать, но и не позволил бы ему присоединиться к танцующим. В этом был весь Диего.

Он отпустил край мантильи, все еще улыбаясь, и протянул руки "мореплавателю", позволяя привязать себе на запястья крохотные колокольчики:

— Вы знаете, сеньор, этот танец еще называют пляской галерников. Эти бубенцы — память о кандалах, которые носили пленные мавры. Мы с вами скованы. На весь сегодняшний вечер.

Адриан ликовал, всецело отдаваясь пляске. Он словно сбросил с плеч и прошедшие годы, и налипший на него в доме Альба мадридский лоск, вновь становясь беспечным севильским мальчишкой, свободным, как ветер. Мальчишкой, убегавшим из дома ранним утром — с пустым, ворчащим от голода животом — и возвращавшимся затемно, с гудящими после танцев ногами. Мальчишкой, который никому ничем не обязан, у которого море друзей, а врагов — всего-ничего: только полуцыган Кармона и его шайка.

Когда танцоры сходились, они с "доном Кристобалем" успевали обменяться полушутливыми любезностями — и их смех звенел в унисон с колокольчиками на их руках. Ах, Адриан был сейчас по-настоящему счастлив — и знал, читал на лице своего кавалера, что это чувство взаимно. И даже мысль, что где-то там, среди зрителей, стоит Диего и явно кривит рот от негодования — не отравляла его радость.

Но вот музыка смолкла, мужчины поклонились, дамы присели в реверансе, и, желая дать передышку благородным танцорам, распорядитель праздника, ударив жезлом оземь, объявил:

— Фолия, сеньоры!

Под всеобщие аплодисменты на помост, прежде служивший сценой для театрального представления, выскочила восьмерка танцоров, тут же образовавшая четыре пары. Мавры, всамделишные мавры и мавританки, не какие-нибудь вымазанные сажей или черной краской!

Адриан понял, что у него есть всего минута, прежде чем завоют волынки, загудят тамбурины, и прежде, чем Диего его остановит. Жирный вторник — последний день в году, когда танцуют фолию. Он должен был успеть.

— Быстрее, — одними губами шепнул он "дону Кристобалю", хватая юношу за руку, и, не дав опомниться, потянул его за собой, на сцену. Они стали пятой, лишней парой. Внизу зашумели, но Адриан уже не слушал: барабанщик прикоснулся к тамбурину одними кончиками пальцев — и по телу прошла волна приятной дрожи: от пяток к затылку. Словно он сам был этим тамбурином, словно его позвоночник — был тростью поющей волынки.

— Повторяйте за ними, — кивнул он своему кавалеру. — Это несложно.

А больше он не смог говорить: берёг дыхание, как во время настоящего боя. Он крутился волчком, прыгал, позволяя юбкам взлетать до колен, превращась в яркий цветок, в крылья заморской бабочки. Он щелкал пальцами, вторя тамбурину, очерчивая контур собственных бедер.

Ни одна уважающая себя девушка не стала бы танцевать фолию. Понимал ли это "дон Кристобаль"? Наверное, понимал. Но его и самого уже захватил танец. Адриан чувствовал это, когда они на миг соприкасались плечами, грудью, когда рука "мореплавателя" легла ему на талию — и они понеслись в бешеном хороводе с маврами и мавританками.

Ай, да от юноши искры сыпались, грозя подпалить его платье! А ведь платье было одолжено на вечер — и его надо было вернуть. Адриану следовало думать, чем все это кончится и что скажет Диего, но не мог: он танцевал.

— ¡Ale, ale, ale! — мавры подхватили мавританок на руки, посадили их себе на плечи, и Адриан, ловя воздух пересохшими губами, задержал взгляд на лице своего кавалера: "Ну же! Решишься или нет?"

"Стой, стой, остановись..." — билось в сознании Адриана, стучало кровью в висках, грохотало эхом отгремевших барабанов. Не то, чтобы он вмиг протрезвел — в венах у него все еще плескалось зелье недавней пляски, кружа голову и туманя взор. Но сквозь этот туман постепенно проступало понимание: его маленькая карнавальная шалость может закончиться иначе, чем ему бы хотелось.

Он не знал "дона Кристобаля", не смог угадать в нем ни одного из своих знакомых, никого из однокашников по иезуитской коллегии, которую закончил прошлой весной, прежде чем перейти из герцогских пажей в герцогские же секретари. Будь это кто-то из его друзей, он легко бы смог обратить все в шутку.

Фолия сама была шуткой, насмешкой. Карнавалом внутри карнавала. И похищение девушек маврами — тоже было шуточным. Но "дон Кристобаль", похоже, не шутил.

Адриан хватался за плечи юноши, за его голову, пытаясь сохранить равновесие. И почти задыхался, гадая, чего хочет его "мореплаватель", насколько далеко он готов зайти, к каким неизведанным берегам отправиться. И главное: чего хочет от сегодняшнего вечера он сам.

Отредактировано Луис де Толедо (2025-09-07 22:26:51)

Диего потерял уже всякую надежду отыскать друга в сгустившихся сумерках: звать и кричать он не мог — не мог раскрыть инкогнито Адриана: теперь, после этой чёртовой пляски, это было уже совершенно немыслимо. А о выдуманных именах они не договорились. Кто бы подумал, что им это пригодится? Он, именно он, должен был все предусмотреть. Разве он не знал Адриана? А теперь он, как последний дурак, бегал по аллеям герцогского сада, заглядывая в лица дамам и бормоча извинения, когда они испуганно ахали, прижимаясь к своим кавалерам — должно быть, такой дикий вид у него был. Будь он при шпаге, его бы, наверное, уже сто раз вызвали. Да он и сам бы охотно кого-нибудь вызвал!

Они условились, что Адриан будет ждать его возле святого Георгия, и, не найдя друга у фонтана, Диего, конечно, поворчал — но, поразмыслив, пошел на звуки музыки, догадываясь, что обнаружит свою "спутницу" если не среди зрителей, то среди танцующих. Адриан никогда бы не упустил такую возможность. Нет, решительно нельзя было оставлять его одного. Ни на минуту.

Он разглядел его далеко не сразу: у деревянного помоста собралось столько желающих поглазеть на мавританские пляски, что яблоку негде было упасть. А когда разглядел, было уже поздно.

Больше всего Диего хотелось залезть на сцену, стащить Адриана вниз и устроить ему хорошую взбучку, тут же, на людях — чтобы не смел позорить дом, которому служит. Но как он ни злился — а понимал, что сделает только хуже.

Он не заметил, как смял пирожное, которое принес для Адриана, как перепачкал руки и камзол жирным кремом, а, заметив, в гневе отшвырнул серебряную тарелочку с липкой размазней, в которую превратился изысканный десерт.

Он задыхался, его досада была почти телесным чувством: сжимала ему горло, жгла нутро, выкручивала суставы, будто лихорадка. И ко всему этому примешивалась совершенно детская, глупая обида — как в школьные годы, когда у Адриана появлялся новый друг в классе.

Предательство. Вот, как это называлось. Адриан предавал сейчас дом Альба. И своего друга, Диего Альба. И это было неожиданно больно.

Когда кавалер Адриана подхватил его на руки, Диего уже ничему не удивился. Он давно сообразил, что Адриан нашел среди гостей Лермы кого-то настолько же безрассудного — кто еще станет танцевать с мужчиной? Но устоять на месте не смог — и ринулся следом за "похитителем". Ноги сами решили все за него — быстрее, чем он понял, что делает.

Толпа задержала Диего, не дала нагнать счастливую парочку, а после он потерял их из виду — и нарезал уже, наверное, второй круг по саду в тщетных поисках. Пустое, они могли быть и во дворце... Диего свернул на тропинку, уходившую вбок от главной аллеи — и нос к носу столкнулся с тем самым "похитителем-первооткрывателем", но "дамы" с ним не было.

— Где Адриан? — спросил он, уже ничего не соображая и чувствуя только, как его захлестывает отчаяние. Потом всмотрелся в лицо "мореплавателя", на котором больше не было маски. Качнул головой, узнавая знакомые черты, и добавил тише: — Вы танцевали с ним, вы... — в его голосе протаяло сомнение, понимание и даже нечто похожее на сочувствие. — Это юноша. Вы не догадались, да?

***

Гаспар стоял, все еще переполненный жаром безумного поцелуя, когда на него, словно разъяренный бык, налетел какой-то парень. Его лицо, искаженное яростью и недоумением, возникло перед маркизом как видение из кошмара.

— Какого дьявола, сеньор? — выдохнул Гаспар, останавливаясь в шаге и сжимая кулаки. Его взгляд впился в Диего, узнавая знакомые черты. Это же бастард Альба. Какого черта он тут делает?
— Диего? Это вы?...

Он видел, как движутся губы Диего, слышал звуки, но мозг отказывался складывать их в осмысленные предложения. Юноша? Какой юноша? С которым он танцевал? С которым он целовался?... Ее смуглая кожа, ее губы, ее запах... Юноша? Нет. Что за шутка?! Сердце, еще секунду назад бешено стучавшее от восторга, теперь замерло, а потом принялось колотиться с новой, леденящей силой, выстукивая один-единственный вопрос: что происходит? Почему его прекрасный и загадочный мир, выстроенный за последние полчаса, рушится...
— Что? — только и смог выдавить из себя Гаспар. Его собственный голос прозвучал глухо и неестественно.

— Я... — выдохнул Диего, отступая на шаг. Снял шляпу, склонил голову в подобии небрежного поклона и принялся мять поля шляпы в руках: — Вы танцевали не с дамой, сеньор. Это юноша, секретарь моего отца и мой друг. Сегодня ведь карнавал...

Холодная ясность, горькая и отрезвляющая, наконец пробилась сквозь туман в голове маркиза.
— Карнавал... — его губы искривились в усмешке, лишенной всякой веселости. Голос прозвучал низко и ровно. — Я, кажется, слишком увлекся игрой. Ваш друг... — Гаспар сделал паузу, подбирая слово, — ...искусный лицедей. Я был полностью одурачен.
— Надеюсь, его шутка стоила того риска, которому он себя подверг.

— Могу представить, я тоже однажды увлекся, обманулся, совсем, как вы сегодня, — Диего прикусил губу и взглянул на маркиза с новым сомнением: — Если вас это... не хочу говорить "утешит", мы не дети, чтобы искать утешения, но... словом, это была не шутка, то есть не вполне шутка. Готов побиться об заклад, сеньор, он... Адриан был с вами искренен. Он марика. Вы ведь южанин и, верно, не раз их видели?..

Гаспар слушал, и по мере речи Диего его первоначальный шок начал сменяться тяжелым, холодным пониманием. Слово «марика» прозвучало как удар хлыста, но не вызвало ни гнева, ни отвращения — лишь горькую ясность. Да, он, южанин, знал таких мужчин, если их можно было назвать мужчинами.

Маркиз медленно кивнул, взгляд его стал остекленевшим, устремленным в какую-то точку в прошлом.

Перед его внутренним взором всплыл давний образ: Уэльва, их прибрежное поместье. Палящее лето. Тщедушный мальчик-слуга Маноло, вечно испуганный, работавший на кухне. Ему было почти четырнадцать, но он едва выглядел на двенадцать. Десятилетний Гаспар иногда пытался с ним заговаривать, но Маноло лишь молча кланялся и спешил уйти.
А потом был тот день. Гаспар, сбежав с урока латыни, спрятался в пустом деннике на конюшне. Через щели в досках он увидел, как двое старших пажей — сыновья конюшего — затащили туда Маноло. Они дразнили его «Марика!», толкали, били. Гаспар, затаившись, с ужасом и любопытством смотрел, как они повалили мальчика на солому. Он слышал их пыхтение, всхлипывания Маноло и грубый смех. До конца не понимая, что происходит, Гаспар чувствовал лишь животный ужас и стыд. Он сидел, боясь дышать, пока все не кончилось и в конюшне не воцарилась тяжелая, гнетущая тишина.

— Да, — голос его был глух и лишен всякой интонации. — Видел.

Затем он резко выпрямился, с силой сжав пальцы, будто пытаясь вцепиться в реальность. Аристократ, снова взял верх над растерянным юношей.
— Вы правы, дон Диего. Мы не дети. И наше положение... — он сделал короткую, резкую паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх, — ...не допускает даже тени подобных связей.

— Он побежал в ту сторону, — Гаспар указал рукой вглубь сада. — Я хорошо знаю план этого места. Пойдемте. Я распоряжусь, чтобы слуги помогли нам с поисками. Его нужно найти. Пока это... — он запнулся, подбирая слово, — ...не стало опасным для вашего друга.

эпизод завершен

Отредактировано Луис де Толедо (2025-09-09 11:25:52)