Услышав слова слуги, Луис де Аро резко сел на кровати, и вся дремотная лень мгновенно слетела с него. Ночка выдалась та еще. Луис хотел поваляться подольше, но какой уж теперь сон...

— Дон Франсиско де Риоха? Секретарь дяди... — переспросил он с легкой паникой в голосе. — В нашем доме? Хочет со мной говорить?

Юноша быстро взглянул на залитое солнцем окно, будто оценивая, как много он проспал. Затем кивнул, заставив свой голос звучать уверенней.

— Приму. Разумеется, приму. Скажи ему... нет, попроси его подождать в кабинете. Дай ему лучшего хе... нет, он же доминиканец, принеси лимонада или того белого вина и проси поудобнее устроиться. Я буду через несколько минут...

Едва слуга исчез, Луис вскочил с постели и начал быстро одеваться. Движения его были резкими и нервными. «Черт возьми. Зачем он пришел? Поручение от дяди? Или что-то другое… Но что?… Господи, только бы это не было связано с... ним». Он поймал свое отражение в полированном серебре кувшина и на мгновение замер, выравнивая дыхание. «Спокойствие, Луис. Улыбайся, будь учтив. И ни единым словом, ни единым вздохом не выдавай, где и с кем был всю эту ночь».

Переступив порог кабинета, Луис уже не был тем юношей, кто только что метался в спальне. Его спина выпрямилась, походка стала уверенной, а на лице застыла маска вежливости.

— Дон Франсиско, какой неожиданный визит. Рад видеть вас в нашем доме, — голос Аро звучал спокойно, его учили скрывать сильные эмоции, готовя к придворной жизни.  — Прошу меня простить, что заставил вас ждать…

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.

Сердце Луиса де Аро на мгновение замерло от этого, казалось бы, невинного вопроса. По спине юноши пробежал холодок, а пальцы сами собой вцепились в подлокотники кресла, выдав внутреннее напряжение, которое он тщетно пытался скрыть. «Не разбудил? На что он намекает?.. Неужели кто-то видел, как я крался обратно на рассвете?» — пронеслось в его голове. Мысль о том, что их с Хуаном тайну могли раскрыть, была невыносима. Эти ночные визиты к графу стали для юноши воздухом, без которого он уже не представлял своей жизни.

— Жара и впрямь была... удушающей, — голос его был ровным, но в нем слышалась легкая, наигранная усталость. — Я не мог уснуть до утра и читал. Правда, под утро меня все же сморило, и тут пришли вы... Дон Франсиско, мне сказали, вы с каким-то поручением от дяди? Чем я могу быть ему полезен?

Риоха участливо покачал головой, вновь опускаясь в кресло из которого поднялся, когда вошел хозяин кабинета:

— А я ведь не говорил вашим слугам, дон Луис, кто меня послал к вам: ваш дядя или мадридский трибунал. Впрочем, ваш камердинер, конечно, мог запомнить меня, когда вы гостили у дона Гаспара.

— Мадридский трибунал... - повторил за ним Луис, и почувствовал, как воротник давит ему на горло. Молодой человек заметно напрягся, а кожа на его лице стала неестественно бледной. — Полагаю, трибунал не ходит по одиночке... значит дело в чем то другом. А нас с вами кроме дяди ничего не связывает...

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.

На мгновение в глазах Луиса отразился настоящий ужас. Губы его дрогнули, но не издали ни звука. Он бессознательно откинулся на спинку кресла, будто от физического удара.

«Дяде Гаспару все известно… Но… что мне теперь делать?» — пронеслось в голове у него, заставляя сердце бешено колотиться.

Затем, с невероятным усилием воли, Аро заставил себя выпрямиться.

«Отрицай, — уже тверже приказал он себе. — Просто все отрицай… Ну, подумаешь, вас видели вместе. Это ни о чем не говорит…»

Сделав глубокий вдох и возвращая лицу прежнее спокойствие, Луис повернулся к секретарю и произнес с подчеркнутой вежливостью, но твердо:

— Передайте дону Гаспару, что я глубоко тронут его отеческой заботой. Но с кем мне дружить, я решаю сам... А ваши слова про разумные пределы, на что вы намекаете? Мне что нельзя играть в карты или ходить на корриду с графом?

— Вам не стоило спать в его постели, — дон Франсиско брюзгливо поджал губы, но тут же продолжил, словно пытаясь смягчить удар: — "Nolite iudicare, ut non iudicemini," учит нас Священное Писание. Я не судья вам, дон Луис, и пришел не по поручению трибунала, как вы и сами заметили. Я... — он осекся и продолжил, очевидно, иначе, чем собирался: — Будь это не дон Хуан, а кто-то другой, кто-то не такой знатный, не такой известный, не такой печально известный при дворе, — с легким нажимом произнес он, — может быть, все и обошлось бы. Но теперь сплетен, увы, не избежать. У домочадцев и гостей дона Хуана есть глаза и уши, и новости в Мадриде расходятся быстро, — дон Франсиско облизал пересохшие губы. — А что до выбора друзей, то это был не дружеский совет, простите за каламбур. Считайте это требованием старшего родственника. Этой дружбе нужно положить конец. И если вы не сделаете этого сами и в ближайшее же время, то ваша семья найдет способ сделать это за вас, — Риоха вздохнул и опустил голову: — Простите. Я говорил, мне очень неприятна моя сегодняшняя роль, но не могу не признать, что дон Гаспар прав: это ради вашего же блага.

Луис сидел абсолютно неподвижно, его лицо стало восковым и пустым. Казалось, он даже не дышит. Ведь каждый вздох мог выдать стук его сердца — безумный барабанный бой, начинавшийся при одном воспоминании о графе. Слабая защита юноши разбилась о жестокую конкретику обвинения. «Вам не стоило спать в его постели»...

Не стоило? Слова, жалкие и блеклые, рассыпались в прах в тот миг, когда дон Хуан впервые взглянул на Луиса — не как на друга или приятного юношу, а как на сообщника в преступлении, которое они еще не совершили. Одного взгляда хватило, чтобы Луис понял: он пропал. Отныне он принадлежал графу и был готов на все.

Разве можно было устоять перед Вильямедианой? Он был не просто мужчиной; он был воплощением доблестей и пороков, ходячим вызовом Богу и королю. Страсти управляли его жизнью, и он безрассудно им отдавался — будь то драгоценности или карты, женщины или лошади, поэзия или коррида. Во всем он искал остроту и опасность. Дон Хуан коллекционировал риски, как обожаемые им алмазы, и его страсть к Луису де Аро стала самым редким и порочным камнем в этой коллекции.

И Луис понимал это. Он был для дона Хуана рискованным подвигом, живым воплощением того рокового безумия, что было отмечено на его бледном челе. Их связь в этом грешном городе означала игру со смертью, и граф, великий игрок, обожал эту игру. А Луис не мог от нее отказаться. Ведь нельзя же отказаться от собственного сердца?

— Дон Франсиско, я... я не могу... — это все, что выдавил из себя Луис.

Отредактировано Гаспар де Гусман (2025-10-05 19:06:50)

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.

Слова Риохи, полные неожиданного сочувствия, были в сто крат хуже, чем если бы он клеймил Луиса позором и всеми грехами Содома. Юноша опустил глаза и уставился в узор на ковре, пока говорил доминиканец... Что тот понимал в любви? «Пройдет»? Луису не нужно было, чтобы это проходило. Это была его жизнь, его страсть, его любовь, его воздух...

— Пройдет? — переспросил Аро с горьким, болезненным недоумением. — Вы сравниваете это... с оспой?

Луис посмотрел на доминиканца, и в его глазах, полных слез, пылали ненависть и непонимание.

— О чем вы? Да что не так со всеми вами, священниками?! — голос его сорвался, становясь выше. — Почему вы все время твердите, что надо терпеть, отказываться, пить свою чашу...

Аро поднялся, более не в силах сидеть, и сделал отчаянный, широкий жест руками, а потом сжал пальцы в белые от напряжения кулаки.

— Ваше лекарство, дон Франсиско, горше любой болезни! Да и предлагаете вы мне не лекарство, а ампутацию...

Отредактировано Гаспар де Гусман (2025-10-05 19:10:10)

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.

Это было то, о чем Луиса предупреждал кузен. Тогда он отмахнулся от Гаспара, хоть и понимал, что тот прав. Но кому нужна была эта правда? Аро был слишком счастлив, витая в облаках. Но, как это всегда бывает с влюбленными, особенно если любовь — тайна и запретна, жестокая реальность вернула его на землю, неплохо припечатав об нее.

— Я все понимаю, — наконец согласился вслух дон Луис.

И правда, что ему оставалось?  Сопротивляться? Но что он мог сделать в одиночку? Убежать с доном Хуаном в Италию или Францию, как какая-нибудь девица? Но зачем это понадобилось бы графу? Продолжить — и его ждет позор. Неотвратимый крах. Всесокрушающий гнев отца. Истеричные, разбивающие сердце слезы матери. И главное — несмываемое пятно позора на весь их род, на Аро и Гусманов. Его личное, мимолетное счастье стоило бы крушения всего, что строилось веками.

«Все должно быть прилично…»

Луис посмотрел на портрет деда, висящий на стене. Суровое, благообразное лицо, прямой взгляд. Вот он — приличный человек, воплощение добродетели и чести их рода. Не то что Луис — законченный грешник.

Потом взгляд юноши скользнул дальше и остановился на гербе дома Аро. Два черных волка на серебряном поле держали в зубах беззащитных овечек...

И вдруг Луису показалось, что волки ожили. Их лохматые головы с горящими глазами повернулись в его сторону. «Ты недостоин нашего имени», — словно бы говорили они. Их морды, перепачканные кровью, исказились оскалом. А у их мощных лап лежало растерзанное тело. Одежды на нем были его, Луиса, а искаженное болью лицо было его собственным...

Луис замер. Его взгляд стал стеклянным. Сперва он просто молчал, и эта тишина была зловещей.

— Глаза… — наконец вырвался у него прерывистый, неестественный шепот. — Они… смотрят на меня…

Он выставил вперед руку, словно пытаясь защититься от невидимого врага. Вдохнуть полной грудью не получалось; воздух упрямо не шел в легкие, сжавшиеся в тугой, болезненный комок. Сердце заколотилось с такой бешеной силой, что ему почудилось, будто оно вот-вот вырвется через горло. В ушах зазвенело, отсекая голос Риохи, превращая его в далекий, невнятный гул. Комната поплыла перед глазами. «Я умираю», — пронеслось в сознании Луиса. «Сейчас я умру».

Ноги стали ватными, но он не упал, а рухнул на колени, судорожно ухватившись за край стола. Пальцы побелели от напряжения. Новая попытка вдохнуть закончилась болезненным спазмом в диафрагме. По телу пробежала мелкая, неконтролируемая дрожь. Он видел только волков  пожирающих его плоть. Весь мир сузился до этого ужаса, до невыносимого давления в груди и оглушительного звона в ушах. Он был полностью во власти слепого, животного страха...

Отредактировано Гаспар де Гусман (2025-10-05 19:13:28)

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.

Первым вернулось физическое ощущение —  чьи-то сильные, но бережные руки, придерживавшие его за плечи. Потом — звук. Собственное хриплое, прерывистое дыхание. И голос, глухой, будто доносящийся из-под воды.

Кому принадлежал этот голос? Луис не мог разобрать слов, но слышал в его тоне явное беспокойство.

Сознание возвращалось обрывками. Давящая тяжесть в груди медленно отступала, сменяясь пугающей пустотой и всепоглощающей слабостью. Луис чувствовал, как по его щекам медленно ползут слезы. По телу все еще пробегала мелкая дрожь.

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.

Крепкие руки державшие Луиса, давали странное чувство безопасности, которое он не испытывал с тех пор, как был маленьким мальчиком и сидел на коленях у отца.

— Что... со мной... было? — его собственный голос прозвучал слабо и хрипло, словно говорил кто-то другой. Юноша не сопротивлялся, позволяя дону Франсиско поддерживать его.

— Приступ дурноты, — откликнулся Риоха. — Если прежде такого не бывало, вам стоит показаться лекарю. Но думаю, ничего серьезного, — судя по голосу, дон Франсиско улыбался. — Нервы, слезы, жаркая погода, опять же. Ну что, сможете встать? Или все еще дурно?

Луис медленно покачал головой, все еще ощущая слабость и легкое головокружение.
— Возможно... смогу, — он сделал неуверенную попытку приподняться, но тело не слушалось. — Прошу прощения за эту... немощь.

Он замолчал, глотая воздух, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Он отчетливо помнил только волчий оскал и горящие глаза, а потом — провал в тьму из которой его  вытянули руки Риохи и его спокойный голос. Но почему Луису было так плохо? Как он оказался на полу? И зачем его обнимает секретарь дяди?

— Дон Франсиско, — спросил он тихо, — а что вы тут делаете?

— Ничего, — дон Франсиско почему-то вздохнул. — Я зайду в другой раз. Вам нужен отдых, дон Луис. Я подожду, пока вам станет легче, а потом попрошу вашего камердинера позаботиться о вас. Хорошо?

Отредактировано Гаспар де Гусман (2025-10-05 09:47:52)

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.