Шере также молчал. Значит, другие записи действительно были, иного подтверждения ему было не надо. И угадать, где они, тоже было несложно – либо здесь, либо в том доме, куда отец Гийоме отправлял умирающих шлюх.

– Скажи хотя бы, сколько народу знает? – спросил он, когда стало окончательно ясно, что ответа не последует.

- Арно, - ответил Барнье и недоговорил, конечно. Не потому, что не доверял Доминику. Но это знание было для него лишним. Не только секретарь умел спрашивать "кто еще знает?". 
Кроме того, те люди, о которых он умолчал, не стали бы говорить о нем, если бы их спросили.

Слишком часто и слишком охотно Шере подменял прямую ложь умолчанием, чтобы не заподозрить тот же прием за краткостью ответа. Несколько томительных мгновений он смотрел на врача, пытаясь прочесть по его открытому лицу, говорит ли тот правду или выгораживает кого-то еще. Понять было невозможно – но и не нужно было, на самом деле. Либо никого больше и вправду не было, во что Шере верить решительно отказывался, именно из-за этой непривычной односложности, либо Реми все-таки умел иногда врать, и даже почти убедительно.

– Я надеюсь, что с другими ты будешь более красноречив… или тебя быстро к этому принудят. – Шере свернул собранные листы в трубочку и протянул хирургу. – Сколько ты за них хочешь? Не думай, – спохватился он, – я не для того… я… Мы же друзья? Ты на меня не злишься?

Он был ростовщиком, и те, кто его знал, никогда не считали его агнцем божиим – не выживешь с подобной репутацией во Дворе чудес, где ангелы ценятся ниже чем черти. Единственным, кого он до сих пор мог бы опасаться потерять, был Лампурд, который уже знал его – так хорошо, как только можно узнать человека на расстоянии вытянутой руки – и поэтому неосторожное слово не спугнуло бы его.

Подпись автора

Никто.
И звать меня никак.