Пуниец поморщился, чувствуя, как горит спина:

— А чего теперь ждать от наших... От испанцев?..

Загребной сплюнул на пол и выругался, выразив в одном коротком, ёмком слове все, что думал и о турках, и о испанцах, о их собственном положении. Еще один из их банды, Флорес, не шевелился вовсе. Может, лишился чувств?

Галера замерла, лишь едва покачиваясь на волнах. Даже вольнонаемные больше не рыпались и не пытались грести, и все громче и громче становился ропот — разноязыкий, многоголосый, точно при разрушении Вавилонской башни.

Пуниец пригнулся и весь сжался в комок, пряча голову: сейчас опасны были не только ядра, но даже щепки: попадет такая в глаз — и все, в лучшем случае кривым останешься.

Вопли раненых и покалеченных слились с ответным залпом пушек. Турецкие канониры тоже не зевали.

— Свои, — проорал загребной, когда пушки замолчали. — Свои! — будто испанцы могли его услышать. — Дай вам Господь победу, братцы.

В заливе было тесно, словно на площади в базарный день, а их галера сейчас напоминала застрявшую посреди дороги тяжело груженую телегу, у которой треснула ось.

Пуниец не знал, как долго шел бой. Видел только, как его товарищи добивали падавших с куршеи турок, запинывали, затаптывали их, душили цепями ручных кандалов, вымещая всю накопившуюся ярость.

У него самого не хватало на это сил и злости, но он вдруг поймал себя на том, что кричит вместе со всеми: «Сантьяго! Сантьяго!» — потрясая в воздухе сжатыми кулаками.

А потом турки внезапно закончились. Может, все были перебиты, а, может, сдались. И на куршее вновь показался тот молодой офицер-испанец. Лицо у него было забрызганно кровью, но на этом лице сияла торжествующая улыбка.

— Свои, — вновь заорала сотня глоток, и даже вольнонаемные, еще недавно поминавшие Аллаха.

И офицер, как-то по-мальчишески утер лицо рукавом и пообещал:

— Разберемся, сеньоры.