О мадам де Ла Тур Мари, признаться, счастливо забыла, а когда герцогине доложили о приходе вышеозначенной мадам, не сразу вспомнила о том, что у той были свои причины для визита. Что же – могла сказать в свое оправдание Мари – счастье эгоистично, а начало любви всегда дарит счастье, как весна – цветы. Это позже приходит пора увядания, дождей, ревности или сразу равнодушия, но поначалу любовь всегда прекрасна, и возблагодарим ее за это, так что Мари была увлечена своим прекрасным поэтом, и не вспоминала ни о чем другом. Но, глядя на мадам де Ла Тур, жадно читающую какую-то записку, или письмо, или черновик в пятнах сажи, герцогиня вспомнила все – и то, что именно эта дама представила ей шевалье, и то, что именно она претендовала на роль его единственной покровительницы. Испытала ли Мари ревность? Нет… и да.

- Мадам де Ла Тур, добро пожаловать.
О, кто бы знал, сколько условностей существует между женщинами! Особенная улыбка, особенная интонация, даже взмах веера способны были громко оказать о многом: о любви и ненависти, о радости и печали. О том, насколько вам в действительности рады. Так что мадам де Ла Тур вольна была не обманываться – или как ей угодно – относительно истинных чувств герцогини де Шеврез.
- Вы желали меня видеть?
Вряд ли ее, или, скорее, не только ее, но право же, любовь люта как преисподняя, и не Мари судить тех, кто испытал на себе, на что она способна. Ее светлость могла бы честно и прямо предложить мадам де Ла Тур свою дружбу, но, разумеется, это было до того, как их разделил взгляд прекрасных глаз шевалье д'Эрбле.

Другая на месте мадам де Шеврез непременно спросила бы, от чего мадам де Ла Тур собирается спасать своего друга. Хотя бы ради того, чтобы ответить колкостью на колкость. Но Мари, пусть даже увлеченная своей связью с шевалье д’Эрбле, не забывала об осторожности. О, не для себя она была осторожной – для того, кто умел увлечь ее беседой, кто умел занять ее ум, чьи стихи и чья страсть были одинаково пылкими. Расстаться с женщиной, не сделав ее своим врагом, большое искусство, если шевалье желал сохранить с мадам де Ла Тур дружеские отношения, Мари не собиралась ему в этом мешать. Ее самолюбие не требовало унижения соперницы, так что на вопрос, в который ее гостья вложила столько чувства, ее светлость ответила легким пожатием плеч.
- Отчего же вы ищете его здесь? Разве мало в Париже других мест?

Впрочем, мадам была права, ее протеже все свободное время проводил подле госпожи де Шеврез и сейчас, чтобы выйти к гостье, Мари пришлось оставить своего поэта в покоях, примыкающих к опочивальне, близость которой, несомненно, разжигала в нем поэтический, и не только поэтический, жар. В разыгрываемом ими чувственном спектакле Юдифь и Олоферн менялись ролями, меняли сцены по своему желанию, ибо в свои первые дни новая любовь всегда требовательна и изобретательна, и видит бог, как же некстати этот визит, и этот требовательный взгляд, и эта святая готовность пожертвовать собой, и даже собственной гордостью, ради спасения души ближнего своего… Право же, была бы мадам де Ла Тур так же деятельна, будь этот ближний дурен собой, при прочих своих дарованиях? Герцогиня в этом сомневалась.

- Поищите, желаю вам в этом удачи.
Это было любезное предложение покинуть ее дворец, мадам де Ла Тур, разумеется, не могла не понять, чего желает Ее светлость, а Мари привыкла к тому, что ее желания исполнялись. Позже шевалье объяснится со своей покровительницей – бывшей покровительницей, ибо эту роль Мари желала только для себя, а сейчас Мари желала поскорее вернуться к своему поэту, от этого не предлагала гостье присесть и выпить вина, от этого раздраженно покусывала губы, и без того алые и вспухшие от поцелуев шевалье. Драгоценные минуты утекали, и кто их ей возместит?

Есть законы, запечатленные на бумаге, высеченные в камне, пылающие огненными письменами на стенах – не лги, не прелюбодействуй, не возжелай, не убий. Их можно и нарушить, если очень хочется, если ты не боишься божьего гнева или гнева короля. Но есть правила, которые ты не прочтёшь ни в одном сборнике законов, но нарушишь их, и навсегда сделаешь себя посмешищем в глазах света. Можно соблазнять чужих жен и смеяться над их мужьями, но попробуй не ответить на вызов или не пошли вызов сам, если тебя оскорбили, и перед тобой закроются все двери. Можно соперничать из-за любовника, но вести себя как ревнивая прокурорша, обыскивая чужие комнаты – недопустимо. Но еще более недопустимо терпеливо сносить подобное, тем более в присутствии шевалье д’Эрбле. Да и не в привычках герцогини было позволять такое поведение в своем присутствии.

- Сударыня, вы забываетесь.
Голос и взгляд Мари де Шеврез обжигали, потому что и лед может обжечь.
- Это мой дом и мои покои, и не мне вам давать отчет о том, кого и когда я принимаю, как, поверьте, мне нет дела до того, кого принимаете вы. Коль скоро, к счастью, я не господин де Ла Тур.
Который, вероятно, не одобрил бы увлечение супруги поэзией, узнай он, как страстно она печется о поэте. В ином случае, Мари не осуждала бы госпожу де Ла Тур, не забудь она о приличиях. Шевалье был красив, умен, очарователен и страстен, словом, достоин герцогини де Шеврез. Ради этих прекрасных глаз женщины всегда будут свершать безумства. Но безумства безумствам рознь.
- Сударыня, вы оскорбили меня в моем доме, в присутствии моего гостя. Я вызываю вас на дуэль. Выбирайте место, время и оружие и пришлите вашего секунданта. Моим будет госпожа де Буа-Траси.

Чувствуй, как женщина, думай, как мужчина, поступай, как Роган. О Мари говорили разное, но никто, даже ее заклятые враги не могли упрекнуть ее в том, что она забывает о своем положении и своем происхождении. Свои безумства герцогиня совершала с изяществом, достойным принцев крови. И это был именно тот урок, который Ее светлость желала преподать влюбленной и отчаявшейся мадам де Ла Тур, и да пойдет он ей во благо. Это Париж, это высший свет, и завтра же при дворе уже будут судачить о случившемся, вопрос лишь в том, над кем будут смеяться – над герцогиней де Шеврез, над мадам де Ла Тур, над ними обеими. Ранее Мари никогда не была предметом насмешек и впредь не собиралась.

Тревоги лица «почти что духовного» многое значили для Мари, хотя, разумеется, она ничем не выказала нежность, заполнившую ее сердце, ни к чему давать госпоже де Ла Тур такое оружие. Шевалье придумал безупречный предлог – он работает над сонетами, посвященными Марии Стюарт, и, как говорил Эдуард III, пусть будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает. Отчего в ее доме? А отчего нет? Писал же он «Юдифь» под трепетным крылышком ревнивой де Ла Тур.

- Безумие? – холодно переспросила она, глядя на побледневшую соперницу, явно не ожидавшую такого развития событий. - Я скажу вам, сударыня, что настоящее безумие. Безумием было врываться ко мне в дом, оскорблять меня, и надеяться, что я не сумею призвать вас к ответу. Я, сударыня, я, герцогиня е Шеврез! Впрочем…

Мари ненадолго замолчала, словно обдумывая какую-то мысль. Пауза вышла весьма красноречивой, вполне походящей для пьесы, которую они втроем разыгрывали экспромтом, и от которой герцогиня, признаться, получала некоторое удовольствие. Во всяком случае, смотреть на испуганную де Ла Тур было весьма приятно, хотя чистой христианской радостью это чувство  назвать было никак нельзя.

- Впрочем, шевалье прав. Спасение души… И Ее величество королева-мать будет весьма огорчена, а король, вероятно, страшно разгневается при любом исходе дуэли.
Первое так же мало волновало Мари, как второе и третье. Король часто гневался на неё – что ж, на все его королевская воля. Что же касается спасения души, то самоуверенная герцогиня была уверена, что уж ей-то оно обеспечено. Но госпожа де Ла Тур такой самоуверенностью вовсе не обладала.

- Хорошо, лишь потому, что дуэль огорчит королеву Марию, которую я глубоко люблю и почитаю, я готова забыть о случившемся, если госпожа де Ла Тур принесет мне свои извинения. Полагаю, как хозяйка дома, я вправе на них рассчитывать. В этом случае, сударыня, я готова вернуть вам свое доброе расположение.
Но не вернуть шевалье д’Эрбле. Последнее, разумеется, озвучено не было, но, так сказать, подразумевалось.

Отредактировано Мари де Шеврез (2025-03-25 13:26:33)

- Не будем больше говорить об этом, дорогая мадам де Ла Тур, - любезно отозвалась герцогиня де Шеврез.
Любезно и снисходительно. Как и подобает хозяйке дома, прощающей гостье ее оплошность. Как и подобает доброй христианке, не держащей зла на ту, что оскорбила ее. Мари умела с блеском играть все эти роли, а не только лишь роль Олоферна.
- Останемся подругами. Вам, как и прежде, будут рады в этом доме.
Мадам де Ла Тур улыбнулась дрожащими губами. Картины несостоявшейся дуэли и сокрушительного гнева королевы-матери все еще стояли у нее перед глазами, вернее, висели у нее над головой подобно топору палача.
- Вы так добры, госпожа герцогиня.

В ее ответе слышалось смирение и горечь. Подругами они не были и раньше – герцогиня снисходила до нее с высоты своего блестящего положения – и тем более, не быть им подругами теперь. В присутствии счастливой соперницы она всегда будет вспоминать о своем унижении. Остается только ждать, вдруг судьба будет к ней милосердна и предоставит способ поквитаться с герцогиней.

- С вашего позволения, мадам. Мне пора. Столько дел…
- Конечно. Всего доброго, моя дорогая мадам де Ла Тур, всего доброго.
Герцогиня позвонила, вошел слуга, которому было велено проводить гостью – Мари была сама любезность.

- Вы были великолепны, так убедительны, - смеясь, признала она, когда соперница удалилась, тяжело ступая под тяжестью своего проигрыша. – О, мое сокровище, Господь создал вас для проповедей и для того, чтобы наставлять свою паству на путь истинный. Когда-нибудь из вас выйдет восхитительный епископ, или даже кардинал.
Мадам де Шеврез, наделенная воображением живым и богатым, легко представила себе шевалье под сводами величественного собора, с епископским посохом в руках. Есть люди, рожденные повелевать, убеждать силой слова, вести за собой. Любезный поэт был еще очень молод, но его дарования несомненны. Он добьется величия, и герцогиня собиралась стать его ангелом-хранителем на этом пути.