Доктор Якоб Виллемс, переименованный испанцами в дона Хайме и так привыкший к этому имени, что не отзывался более ни на какое другое, сегодня пребывал в странном расположении духа. Может быть, потому, что уже был вечер, а ему до сих не удалось улучить минутку и сходить в кофейню промочить горло.

— Ты когда-нибудь разбирал часы? — полюбопытствовал он у своего юного пациента, присев на его койку.

Солнце тонуло в море, с улицы впервые за день потянуло свежестью, сулившей скорую прохладу, и комнатушка, служившая пленникам лазаретом, была почти пуста: тяжело больных, слава Богу, не было, а прочие пациенты, уже разошлись. Только этот чудной мальчишка-евнух налетел на дона Хайме, когда доктор уже запирал дверь лазарета. Ну, все, как обычно: слезы, стоны, жалобы на боли внизу живота, "Когда последний раз ходил по-маленькому? — Не пооомню, утром, наверное, а, может, вчера вечером..." Ничего нового.

— Н-нет... — Луис, кажется, настолько опешил, что даже перестал всхлипывать и с подозрением взглянул на доктора: пьян он, что ли? — Не разбирал. А зачем?

— Ну, что за мальчишка! — дон Хайме всплеснул руками в притворном гневе. — За все детство не раскурочил ни одних часов! Непорядок! Впрочем, ты и часов, наверное, никогда не видел?

— Почему? У меня даже свои были, — возразил Луис. — Собственные, бабушка подарила на день Луиса Кордовского, как мне двенадцать лет исполнилось.

— И что, ни разу не было интересно, что у них внутри? — хирург недоверчиво поднял бровь.

— Нет, — Луис поморщился, поправляя на животе грелку, мешочек с горячим песком. — Они ведь верно показывали время, не отставали, а если бы в них что-то испортилось, их можно было бы послать часовщику.

Доктор поднялся и в немом изумлении прошелся между коек. Иногда дон Хайме почти начинал верить этому странному юноше, утверждавшему, что он племянник герцога Альба. Часы у него, видите ли, были. Карманные. В двенадцать-то лет. И это "послать часовщику" — не "сбегать отнести", а "послать". Может, мальчишка — слуга из богатого дома, выдающий себя за господина в надежде, что так его скорее выкупят? А, может, у него что-то сдвинулось в мозгах, и он сам поверил в свою выдумку? Бывает такое помешательство, он читал о чем-то подобном, еще когда был студентом.

— Мне порой кажется, что вы сразу родились взрослым, дон Луис, — вздохнул хирург, невольно переходя с "ты" на "вы". — Надо же, никакого любопытства. Но, в общем-то, я не о том хотел поговорить, — он снова присел, теперь на койку напротив. — В часах есть такая штука, пружина, — дон Хайме пощелкал пальцами в воздухе: — Мне бы сейчас обрывок бумаги да кусок угля, я бы вам ее нарисовал...

— Я знаю, что такое пружина, дон Хайме, — с внезапной улыбкой перебил доктора Луис. — Вам нет нужды объяснять, — и зачем-то потер ноготь указательного пальца большим.

— Ага! Получали от нее по пальцам? — обрадовался хирург. — Ну, вы меня успокоили, а то я боялся, что вы и ребенком-то не были, прямо как наш всеобщий праотец Адам. Признавайтесь: чтó разобрали по частям?

— Дядин пистолет, — юноша густо покраснел. — Меня потом в спальне заперли до следующего утра, а бабушка долго плакала. И чего она только испугалась? Ведь ни пороха, ни пули в стволе не было.

— В часах пружина немного другая, — усмехнулся дон Хайме, — но не суть. То, что она умеет разжиматься и здорово бить по рукам, если ее слишком сильно сжать, я вижу, вы поняли. А знаете, что с ней будет, если ее растянуть сверх меры?

Луис помотал головой и оперся о подушки, чтобы не смотреть на доктора снизу вверх.

— Она больше не сожмется. И придет в негодность, — хирург поднялся и снова принялся расхаживать вдоль коек. — Я в детстве так испортил батюшкины часы, доставшиеся ему от деда. Отец обещал подарить их мне на окончание университетского курса, да я не дождался.

— А ваш отец? — шепотом спросил Луис.

— Отец меня крепко выдрал и правильно сделал, — дон Хайме подмигнул своему пациенту. — Но вы, наверное, теряетесь в догадках, зачем я вам все это рассказываю? Не от тоски по дому, поверьте, и не из желания предаться милым сердцу воспоминаниям, — доктор враз посерьезнел. — Что мне с вами делать, дон Луис?

— А что? — юноша снова залился краской.

— Вы меня совершенно не слушаетесь. Бить, как мой батюшка, я вас, конечно, не стану, но серьезно поговорить нам придется, — он сел рядом с пациентом и вдруг положил ладонь ему на живот, поверх грелки: — То, что у вас здесь болит, называется "мочевым пузырем", — Луис попытался отодвинуться, но дон Хайме и сам уже убрал руку: — Бычий пузырь вы точно видели, вот и у человека такой же, только меньше. Представили?

Луис заморгал и подтянул колени к груди, обхватывая их руками.

— Все, что мы пьем, — продолжил хирург, — все хорошие и худые соки в организме, в конце концов, попадают в этот орган, а потом — в ночной горшок. Это так, вкратце, курс анатомии я вам тоже читать не буду. Стенки у этого пузыря — что та пружина: растягиваются и сжимаются. Чем больше внутри... эмм... жидкости, тем больше они растягиваются. Но если растянуть их слишком сильно, однажды они ослабнут и больше не сожмутся.

— И что тогда? — понурился Луис, похоже, понимая, к чему клонит доктор.

— То, что случилось с вами, — покачал головой дон Хайме. — Невозможность сходить по нужде, когда хочется, вкупе с недержанием в самый неподходящий момент. Такой вот парадокс. С женщинами это бывает после родов, а с евнухами — после операции. И хирург, каким бы умелым он ни был, бессилен это исправить.

Луис только вздохнул.

— Но это не значит, что вы должны делать себе хуже, — нахмурился доктор. — Я, наверное, уже сто раз вас просил: не можете сами, ставьте себе трубку. И трубку, между прочим, сам вам и купил и научил, как пользоваться. Нет, вы ждете, пока у вас все заболит и раздует живот, а потом в слезах, в мокрых штанах и с воспалением прибегаете ко мне. Если вы это делаете специально, чтобы выгадать себе недельку отдыха от работы в кофейне, то, право, вы избрали наредкость глупый способ.

Луис уткнулся носом в колени:

— Я не специально... я добрый христианин и не... не стал бы себе вредить... Просто, — он поднял голову, вытер слезы, и снова всхлипнул: — Просто... эта трубка очень неудобная... и мальчишки смеются...

— Мальчишки смеются... — провочал дон Хайме: здесь он помочь бедняге, увы, ничем не мог. — Что вам до этих мальчишек? Если будете и дальше так над собой измываться, загубите здоровье в самом юном возрасте, — доктор поморщился: для Луиса его слова, должно быть, прозвучали жестокой насмешкой, учитывая, как и чем жили мальчики из кофейни. И, все-таки, продолжил: — Хотите узнать, что такое камни? Колики? Достаточно я вас напугал? — юноша захлюпал носом, и дон Хайме улыбнулся одними краешками губ: — Хорошо. Надеюсь сегодняшней беседы вам хватит... до следующего раза. Пациенты никогда не слушают докторов, такой уж они народ, — он поднялся, разминая затекшие ноги. — Переночуете сегодня здесь, в кофейню я вас не отпущу. Если Амет придет ругаться, пусть ругается со мной. Когда фра Андреа вернется из города, попросите его разжечь огонь и нагреть вам полотенец.* Ночью очень свежо.

***

Дон Хайме ушел. В тот вечер ему хотелось напиться еще сильнее, чем обычно, но перед тем, как отправиться в кофейню, он заглянул в лавку, купил несколько листов хорошей бумаги, бутылку чернил и перо — прежде у него не возникало нужды кому бы то ни было писать. Сочиняя письмо семье де Толедо под звуки мавританской музыки, под чужой смех и пьяную брань, он был почти уверен, что никакой родни в Мадриде у Луиса нет, тем более — грандов, что все это фантазии от отчаяния, выдумки, бред. Но бывает, что люди заражаются чужим безумием. Ненадолго, на одну ночь. Он что-то читал о таком, давно еще, в университете.

Отредактировано Луис де Толедо (2025-07-12 13:49:43)