Сначала Луис не чувствовал ничего. Абсолютно.

Один миг — они сидели напротив друг друга в полутьме кареты. Вильямедиана что-то рассказывал, но Аро его не слушал. Он смотрел на графа, как смотрят на божество, которому поклоняются, слушал смех Тассиса — низкий, чуть хриплый, чувствовал его запах, густую смесь вина, пота, португальского масла и амбры...

Следующий миг — карета остановилась. И потом Аро увидел лицо. Чужое. Жесткое, обветренное. Пустые глаза скользнули по нему без интереса и остановились на графе.

Все произошло так быстро, что мозг Луиса не успел заметить движение, только результат. Дон Хуан рванулся к своей шпаге, и в этот миг сталь нападавшего вошла в него. Это был укол — быстрый, точный, профессиональный. Лезвие сверкнуло в тусклом свете луны и тут же было выдернуто назад.

Дон Хуан не закричал. Он ахнул, как человек, которого внезапно толкнули, и его рука, тянувшаяся к оружию, дернулась и безвольно упала.

Вильямедиана посмотрел на Луиса. Не на свою рану, из которой уже хлестала кровь, не на убийцу, который уже убегал, а прямо на Аро. В глазах Тассиса не было удивления — лишь странная, обреченная ясность.

— Все кончено, — выдохнул граф и рухнул на Луиса...

«НЕТ!»

Это не была мысль. Это был вопль, который разрывал его изнутри, когда он сбросил тело дона Хуана и выпрыгнул из кареты, едва не упав. В глазах стояла пелена. Негодяй убегал, и Луис видел его спину, уже скрывающуюся в переулке.

— СТОЙ! УБИЙЦА! — Голос Аро был отчаянным, чужим визгом.

Он сделал рывок, но кто-то сильный и ловкий нанес ему удар. Луис упал на мостовую. Ему было больно, но это не было важно. Он поднял голову, задыхаясь. Их было четверо: один стоял, нацелив пистолет на возничего, двое других угрожали слугам, сопровождающим карету. Они смотрели на него без злобы, с холодным, деловым безразличием.

Тот, что сбил Луиса, подошел к нему и наклонился. Нижняя часть его лица была прикрыта, и Аро даже не смог бы опознать его потом.

— Не гонись, сеньорито, — его голос был тихим, почти отеческим. — Не гонись, если не ищешь смерти...

И они ушли. Не оборачиваясь.

А Луис медленно поднялся и вернулся к карете. Дон Хуан лежал там, где Аро его оставил, и под графом темнела лужа. Луис бросился к его телу, приподнял, зажимая рукой рану, и зарыдал... Он тряс тело любовника, умолял его ответить, кричал его имя так жалобно и пронзительно, что заглянувшие в карету слуги поначалу не знали, что делать с их господином.

А рана в груди графа начала вдруг пульсировать и расширяться, истекая кровью. Это была воронка из плоти, все увеличивающаяся в размерах. Поддавшись непонятному порыву, Луис сунул в нее правую руку — сначала по кисть, потом по локоть, потом по плечо. А дыра все росла, поглощая юношу, засасывая, сжимая стенками и проталкивая вперед. Луис не сопротивлялся... он этого даже хотел. Оказаться внутри тела Вильямедианы, раствориться в нем, умереть вместе с ним. Потому что Луису больше не нужен был мир, где дона Хуана не было.

— Лучо! Лучо, проснись!

Когда Аро открыл глаза, то увидел заплаканное лицо матери, которая осторожно трясла его за плечо. Он был весь в поту — опять ему снился этот сон..

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.

Пробуждение было самой неприятной частью его новой жизни. По покрасневшим глазам матери он понял — она плакала. Донья Франсиска часто плакала, поводов находилось достаточно, или молчала, такая красивая и такая сломленная. Может, Луис пошел в мать? Сплошное разочарование, а не сын.

Если бы он не был внешне так похож на отца, Луис бы задумался, не подменили ли его цыгане вместо настоящего наследника маркиза Карпио, ибо ничего, кроме оболочки, в нем от Аро не было — не амбициозный, тихий, мягкий и чувствительный, любящий стихи и цветы, полная противоположность своего младшего брата Энрике, который уже в пятнадцать лет знал, что хочет от жизни, и мечтал не просто о кардинальской шапке, но о тиаре Папы Римского.

Выдержать взгляд матери, полный жалости, Луис не смог, откинулся на подушку и закрыл глаза. Раньше у него был дон Хуан — его любовь, его солнце, в лучах которого он грелся и расцветал, а теперь все утратило смысл: семья, долг, придворные интриги, эти жадные жестокие люди, борющиеся за власть, среди которых были его отец и его дядя... Дядя! Луис ни секунды не сомневался, что головорезов, убивших Вильямедиану, подослал именно Оливарес.

Слух, который пустили про королевских арбалетчиков и ревность короля, был смешон — он знал Филиппа с детства, и его друг не мог отдать такой приказ. А значит, дон Хуан умер из-за него, Луиса, потому что он был слеп и упрям в своей любви,  даже когда их пытались уберечь от беды: граф Вильямедиана просто расхохотался, получив предупреждение о скорой смерти, а юный Аро просто не мог поверить, что такой человек как Тассис умрет.

«Какой же я никчемный, — думал Луис, — я не смог защитить единственного человека, который был мне дорог, не успел закрыть его своим телом, ничего не смог сделать его убийцам. Я даже не смогу отомстить...»

Жест матери заставил его вздрогнуть. Он совсем не слушал, о чем она говорила, полностью погруженный в свои мысли, и теперь просто уставился на нее своими большими глазами, взглядом испуганного ягненка.

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.

Первым порывом Луиса было сказать, что он не голоден. И нельзя ли уже оставить его в покое и дать ему умереть. Но эти четыре дня с убийства Вильямедианы он провалялся в постели бредя и страдая от лихорадки и ничего не ел кроме пары ложек бульона. Да и расстраивать мать не хотелось.

- Да, матушка... я бы не отказался поесть... лучше здесь...

Аро выбрался из кровати и пошатываясь подошел к окну, распахнул прикрытые ставни, пуская солнечный свет и жару. Мир за окном жил так, будто ничего и не случилось.

В саду, стоял на коленях старый садовник. Его рубаха, пропитанная потом, прилипла к спине, и он медленно срезал отмершие листья и ветки с кустов роз. Садовник работал, не обращая внимания ни на палящий зной, ни на пчел, гудевших в цветах, ни на крики птиц. Август в Испании не знал пощады, и природа, и люди покорно несли его тяжесть, продолжая жить, пока другие умирали.

Луис отошел от окна и принялся умываться. Эта обыденная картина была невыносимее любого кошмара.

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.

— Благодарю вас, матушка, — это целый пир... — голос Луиса звучал хрипло и тихо.

Он принялся есть, и с первым куском холодной ветчины почувствовал сильный голод, скручивавший ему желудок все эти дни. Он ел жадно, почти не разжевывая, не обращая внимание на боль в горле, запивая лимонадом. Но насыщение пришло быстро, едва Луис проглотил несколько кусков и съел пончик. Тело, ослабленное лихорадкой, отвергало излишества. Шоколад и сливки он оставил на десерт, и теперь, отправив в себя сладкую воздушную массу, замер с ложкой во рту, надеясь что немного сахара сможет перебить всю горечь его мыслей.

Луис чувствовал взгляд матери на себе.  Она беспокоилась. Она всегда беспокоилась. И снова из-за него. Он заставлял ее страдать своим рождением, своими болезнями, а теперь — своим горем и позором. Слухи, наверное, уже поползли по Мадриду о том, в каком состоянии нашли Луиса, когда убили дона Хуана. Да уже то, что они ехали в одной карете с Тассисом около полуночи во дворец графа, — немалая пища для сплетников.

Луис боялся, что мать задаст обо всем этом неприятный вопрос, и заговорил первым, подыскав нейтральную тему.

— Ну и жара сегодня... Розы которые я посадил весной вянут. Вижу Пабло их спасает как может, но боюсь два куста совсем засохли и их придется выкопать...

Отредактировано Гаспар де Гусман (2025-10-16 21:41:56)

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.

— Новые розы... — Луис медленно повторил, глядя на остатки сливок в чашке. — Да, конечно. Будущей весной.

Ни в какие новые розы он уже не верил, как и в то, что встретит следующую весну в Мадриде. Отец наверняка отправит его в Кордову, подальше от двора.

Луис невольно коснулся виска, где под кожей пульсировала тупая боль. Прошло три дня, а синяки на лице и шее все еще проступали желтовато-лиловыми пятнами, ссадина на скуле затягивалась темной корочкой. Боль не уходила — ровно как и тень отца.  Тот визит в первый день после убийства Тассиса врезался в память, затмевая даже кошмары.

***

Юноша лежал в постели, все еще находясь во власти лихорадки и горя, когда дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял маркиз де Карпио, только что вернувшийся с заседания Совета Кастилии. Его лицо, обычно холодное и надменное, было искажено яростью.

Хосе, бросился было вперед, пытаясь заслонить молодого хозяина.
— Сеньор маркиз, умоляю, он еще очень слаб...

— Вон! — прогремел дон Диего, и его взгляд, полный такой ненависти, что у Хосе похолодело внутри, заставил слугу попятиться.

Бледный как смерть камердинер, бросился вон из комнаты. Его долгом было повиноваться господину, но еще большим долгом — спасти юного сеньора. Он бежал, не чувствуя под собой ног, к покоям доньи Франсиски.

Не говоря ни слова, дон Диего стремительно пересек комнату и с размаху ударил Луиса по лицу. Удар был настолько сильным, что у того потемнело в глазах.

— Проснись, выродок! — прошипел маркиз, хватая сына за подбородок и грубо заставляя того смотреть на себя. — Ты понимаешь, что ты наделал? Ты опозорил меня! Мой сын... мой наследник! Плачет над мертвым как баба на похоронах любовника! Все придворные показывают на меня пальцами! Мой сын – не мужчина!

Второй удар. Треск в ушах, соленый привкус крови на губах, где они разбились о зубы... Удары следовали один за другим, а Луис даже не пытался защититься. Он принимал это как заслуженное наказание.

На совете кто-то, обсуждая убийство Вильямедианы, спросил: «Скажите, дон Диего, а что делал граф в карете вашего сына да еще в такой час?» Дон Диего не знал ответа. И этот вопрос, заданный с ядовитой улыбкой, стал искрой, попавшей в бочку с порохом.

Картина начала складываться в голове маркиза. Поздний выезд. Карета, где они были вдвоем. Истерика сына над телом убитого, о которой рассказали слуги. И самое горькое — слова его  брата, дона Гарсии, который, хлопнув его по плечу, язвительно произнес: «Ты только сейчас заметил, что у тебя сын вырос милашкой? Граф Вильямедиана всегда ценил изящные вещи».

Ярость отца была поистине испепеляющей. Это был не просто гнев на слабость сына. Это был ужас перед позором, который мог лечь несмываемым пятном на всю их фамилию. Все его планы — блестящая карьера для Луиса, выгодный брак, укрепление союза с Оливаресом — все это могло рухнуть. Его сын, наследник рода Аро, стал посмешищем, объектом грязных пересудов, а вместе с ним и сам Диего.

Луис не пытался оправдываться. Он просто смотрел на отца широко раскрытыми глазами, и это молчаливое признание, казалось, разъяряло маркиза еще больше.

Внезапно пальцы дона Диего впились в шею сына, сжимаясь с такой силой, что в висках у Луиса застучало, а в глазах поплыли багровые круги. Юноша не сопротивлялся. Он лишь смотрел в искаженное бешенством лицо отца, и в его взгляде читалось не страдание, а почти что благодарность.

Воздуха не хватало. Сознание поплыло. И в этот миг, уже на грани, Луис увидел, как что-то изменилось в лице маркиза. В его глазах мелькнул стремительный, животный ужас, от того что делает, что может сделать. Дон Диего резко разжал пальцы, отшатнувшись, будто обжегся о кожу сына.

Он смотрел на Луиса, лежавшего неподвижно, белого как полотно, на его шею, где проступили багровые следы, и медленно, задом, отступал к двери. Дыхание маркиза было тяжелым и прерывистым, но теперь в нем слышалась не ярость, а паника. Дон Диего резко развернулся и почти выбежал из комнаты.

Луис лежал, жадно глотая воздух, и слушал затихающие в коридоре шаги. Горло горело, каждый вздох давался с болью.

***

«Как жаль, что он меня не убил», — подумал Луис и тяжело вздохнул.

Он наконец-то посмотрел на мать. Вопрос пришел к нему внезапно, и он даже сам не понял, почему произнес это вслух:

— Матушка, а вы были когда-нибудь счастливы?

Отредактировано Гаспар де Гусман (2025-10-18 22:02:27)

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.

Кажется, у всех на свете был тот самый город в Италии, где они были счастливы. Луис вспомнил, как рассказывал ему дон Хуан про свою жизнь в Неаполе, про турниры, на которых он блистал, про литературный двор собравший лучших поэтов Испании. И о каком-то Марино, чьими стихами Тассис неизменно восхищался и декламировал их на итальянском. Потом снисходительно переводил на испанский, уверяя, что Луису надо выучить этот язык и побывать в этом прекрасном крае. Нравы там были так хороши и свободны, что они могли бы, не таясь, жить вместе и наслаждаться друг другом.

Луис подозревал, что дон Хуан в изгнании увлекался не только стихами. Он слышал о близкой дружбе графа с Грегорио де Тапиа в то время. И порой Аро казалось, что он — всего лишь жалкая замена этому развязному, но невероятно красивому и утонченному мужчине. К счастью, Грегорио боялся возвращаться в Испанию после громкого скандала с греческой оргией, на которой его и застали. Говорили, будто  он даже отсидел несколько месяцев в тюрьме по обвинению в содомии, пока дон Родриго де Тапиа не пустил в ход все свои связи и деньги, чтобы вызволить брата.

Луис ловил себя на мысли, что ревнует. И даже не к этому конкретному мужчине, а к целой жизни графа, полной страстей, интриг, приключений и блистательных друзей, в которой сам Аро был всего лишь эпизодом. Маленьким цветком попавшим под лучи солнца, которое светит всем, а не только ему. Таким был дон Хуан, но когда он говорил своим бархатным голосом "Ну же, малыш Лу, перестань страдать и иди ко мне", Луис охотно шел и забывал обо всем в его объятиях.

Услышав имя отца, юноша невольно вздрогнул. Рука его потянулась к шее, а ладонь застыла в защитном жесте, прижатая к подбородку. «Как в сказке...» В этом доме они и жили как в сказке, только страшной, какими пугают малышей на ночь.

Но ведь так было не всегда. Луис вспомнил, как в детстве, запыхавшись, влетал в кабинет отца, и тот откладывал дела, чтобы с теплой улыбкой выслушать его, узнать, чему сын научился за день, и посмотреть, как тот неуклюже фехтует деревянным мечом. В те минуты, ловя на себе одобрительный взгляд дона Диего, мальчик чувствовал себя самым счастливым на свете.

Отец многому научил его сам — например, охоте, которую обожал. Дон Диего показывал Луису не просто, как убивать дичь. Он учил его, как выбрать и выдрессировать борзую, чтобы та, затаившись у ноги, вся превращалась в струну, готовую сорваться при виде оленя; как понять повадки ястреба, чувствовать его гордый, дикий нрав и с замиранием сердца выпускать с руки, чтобы птица, взметнувшись в небо, становилась твоей волей, твоим взглядом, твоим когтем, впивающимся в добычу.

Луис навсегда запомнил запах лошадей и осеннего леса, когда маркиз впервые взял его с собой на охоту. Азартный лай своры и восторг, с которым отец следил за слаженной работой собак, — в те часы, бок о бок с отцом в седле, он чувствовал полное единство. Дон Диего был его проводником в этот древний, суровый и прекрасный мир, где все подчинялось четким законам: силе, ловкости и терпению. И маленький Лучо тогда еще верил, что однажды постигнет все эти законы и станет достойным спутником своего отца в этом занятии и многих других.

Как же так случилось, что эти сильные руки дона Диего, так бережно державшие сына в детстве, теперь сомкнулись на его горле? Это был такой отчаянный жест разочарования, что Луис даже почти понимал отца. Но что-то между ними навсегда сломалось... Оборвалась невидимая нить, что тянется от отца к сыну, — нить доверия, защиты, уверенности в том, что твоя жизнь в этом доме в безопасности.

Луис тяжело вздохнул, когда услышал вопрос, повторявший его собственный. Был ли он счастлив? Конечно, был. Еще на прошлой неделе. Очень счастлив, как бывают счастливы только влюбленные, для которых весь мир сужается до одного взгляда, одного прикосновения. Теперь же ему представлялось, что, быть может, это и было все счастье, отмеренное ему судьбой. И он, неразумный, промотал его целиком за одно лето, упиваясь каждым мигом, не ведая, что расплачивается за него всей своей грядущей, бесконечно длинной жизнью.

— Да, матушка, очень... я был очень счастлив, но боюсь, теперь уже больше никогда не буду...

Луису вдруг до боли захотелось рассказать ей все. Опуститься перед ней на колени, как в детстве, прижаться щекой к юбке и выложить всю правду — о доне Хуане, о его насмешливом взгляде и нежных руках, и о той любви и свободе, что он чувствовал рядом с графом. Выговорить эту странную, мучительную радость, которую он носил в себе, и ту боль и тьму, что поселилась в нем теперь...

Но разве поймет его мать? Ее мир был выстроен из прочных, незыблемых камней — долг, честь, вера. А исповедь Луиса была бы похожа на ураган, который в одно мгновение обратил бы в руины все, что она знала и во что верила.

Нет, он не мог ей ничего сказать. Его мать была его последней надеждой на то, что его еще кто-то любит, что он кому-то нужен в этом чужом и жестком мире. Он не смог бы вынести, если бы увидел в ее глазах то же разочарование и презрение, что и у отца.

Отредактировано Гаспар де Гусман (2025-10-26 22:53:10)

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.

Его первым порывом было отшатнуться, сбежать из комнаты — Луис чувствовал себя недостойным даже этого простого утешения. Но в то же время слова матери были единственной нитью, что связывала его с жизнью, не давая окончательно сорваться в темную бездну. И, слабый и эгоистичный, он ухватился за эту нить, позволив себе прикоснуться плечом к ее руке. Он не мог отказаться от любви матери.

— Знаю, матушка, — прошептал беспутный сын, и голос его сорвался. — Простите… простите меня…

Первая капля стыда и боли скатилась по щеке Луиса, затем другая. Он стиснул челюсти, пытаясь это остановить, но слезы текли уже против его воли, а дыхание стало коротким и прерывистым, обжигая грудную клетку изнутри.

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.

— Е-е-есть... — протянул Луис и захлюпал носом, чувствуя, как по щекам текут предательские слезы. До чего же он жалок. Здоровый детина, наследник древнего рода, а ревет как ребенок. Ну почему он не родился таким жестоким и целеустремленным, как отец, или умным и расчетливым, как дядя... как оба дяди.

Юноша вдруг представил насмешливое лицо дона Гарсии, который всегда его подкалывал, словно ему доставляло удовольствие видеть, как Аро тушуется и краснеет, не придумав подходящей гадости в ответ. Вот спит же дядя с мальчиками, и никакой это не секрет, но почему-то все смотрят на это сквозь пальцы, а его, Луиса, едва заметили с мужчиной — и уже поспешили растерзать. И дон Гаспар справился. Он всегда умел разбираться с проблемами и врагами и был в этом очень эффективен. Видимо, таким и должен быть фаворит короля. Луис на секунду подумал, что ему-то ни за что не добиться такого успеха, как Оливаресу. Да и какой советник из него бы вышел? Плохой, очень плохой. Чему бы он мог научить Филиппа? Плакать?...

— Мне… мне нет места там, где правят такие, как они, — прошептал Луис, сквозь пелену слез вглядываясь в лицо матери. — Может… может, мне стоит уйти в монастырь? Пока Энрике не получил сан. Он… он умный, амбициозный. Он смог бы занять мое место. Он не опозорил бы наше имя.

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.

Слова матери заставили Луиса задуматься. Исав... Он смутно припомнил эту историю из Ветхого Завета. Тот, кто променял свое будущее на миску чечевичной похлебки. Глупец, движимый сиюминутной прихотью плоти. Прямо как Луис.

— Может, и надоест... — тихо согласился Аро. — Но и здесь мне делать нечего... Я уже упустил свой шанс, матушка. Навсегда.

Он сжал руки, ощущая тяжесть будущего. Теперь жизнь изменится. Как на него будут смотреть при дворе? Как на какого-нибудь линдо — навязчивого, жалкого, которого все терпят лишь потому, что он племянник фаворита? А дядя Гаспар... что скажет, когда они встретятся в следующий раз? И встретятся ли вообще? И как смотреть в глаза убийце?...

Вот с дядей Гарсией они точно встретятся. Луис с ужасом представил его холодную усмешку и какую-нибудь колкую фразу вроде: «Вот идет наша молодая вдова». «Если дядя скажет что-то подобное, я убью его на месте», — с внезапной, почти животной яростью подумал Луис, но тут же сник.

Впрочем, какой теперь двор. Какая карьера. Аро с горечью вспомнил о дочери Оливареса. Отец так надеялся на этот союз. Теперь об этом не могло быть и речи. Как жаль... Мария ему нравилась. Она была тихой и ласковой, с добрыми глазами. Луис даже мог бы быть счастлив с ней — по-другому, не так ярко и опасно, как с доном Хуаном, но счастлив. И этот шанс тоже был потерян...

Подпись автора

Это XVII век, детка. Инстаграма нет, поэтому все свои грехи нужно оформлять в виде сонетов и портретов.