Французский роман плаща и шпаги |
|
18 января Французскому роману плаща и шпаги исполнилось 19 лет.
Продолжается четвертый сезон игры. Список желанных персонажей по-прежнему актуален, а о неканонах лучше спросить в гостевой. |
Текущие игровые эпизоды:
Текущие игровые эпизоды:
Текущие игровые эпизоды: |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Части целого: От пролога к эпилогу » В черном-черном доме есть черный-черный подвал... 1610–1611, Мадрид
Школьные годы дона Адриана де Оньяте
По мотивам исторических событий
Связано с эпизодом Цена смерти. Осень 1622 года
[nick]Адриан де Оньяте[/nick][icon]https://s3.uploads.ru/PXw2T.jpg[/icon][info]<hr><b>Полное имя:</b> Адриан де Оньяте <br><b>Возраст:</b> 23 года <br><b>Статус:</b> секретарь герцога Альба <hr><i>Дикий мёд</i><br><br>[/info]
Отредактировано Луис де Толедо (2026-02-03 18:20:42)
Лало насвистывал замысловатую мелодию, рисуя по сухой штукатурке, и Адриан затаил дыхание, глядя, как на тунике Св. Пелагия проступает цветочный узор — стежок за стежком, точно вышитый. Словно в руках у художника была не тонкая кисточка, а игла, словно перед ними была не стена школьной часовни, а туго натянутое полотно.
С Лало было хорошо, уютно. Уютно разговаривать и уютно молчать. Художник почти не принимал участия в беседе, ограничиваясь редкими "гм" и "угум". Но за этим сопением угадывались внимание и интерес. А если Адриану не хотелось болтать — он мог не раскрывать рта хоть до самого вечера, пока Лало не начинал вытирать кисти, намекая юному сеньору, что пора бы и по домам.
Лало ни о чем его не спрашивал. Ни об оценках в школе, ни о том, почему Адриан прогуливает классы, ни о друзьях, ни о том, сделаны ли уроки на завтра. Лишь однажды, в самый первый раз, сказал: "Не сидели бы вы тут, ваша милость. Краской надышитесь," — Адриан не двинулся с места, и больше художник не пытался его прогнать.
Голос у Лало был хриплый, будто сорванный, и совсем не подходил к его внешности. Наверное, это от того, что он целыми днями дышит краской. А еще Лало сильно хромал: Адриан видел его костыль, прислоненный к дверному косяку, и сам помогал художнику переставлять лесенку, на которой тот сидел, когда расписывал верхнюю часть стены. В гладких волосах Лало, стянутых на затылке лентой, не было седины, а на скуластом лице — ни единой морщины, и глаза — ясные, зоркие — были глазами юноши, а не старика. Не мог же такой молодой человек страдать ревматизмом? Наверное, сорвался с высоты, когда расписывал потолок в какой-нибудь церкви.
Иногда — когда Адриану не хотелось болтать — он пытался угадать, сколько Лало лет, и какое у него полное имя. Гонсало? Альваро? Или, может, Эладио, как у архиепископа Толедского, про которого он вычитал в книжке, в герцогской библиотеке? Спрашивать было бесполезно: все равно ничего, кроме "гм" и "угум" в ответ не услышишь.
Неуклюжая походка Лало напоминала Адриану про деда — про то, как дед надругался над племенем его матери, приказав отрубить пленным пятки и пальцы на ногах. И однажды он рассказал об этом художнику:
— Наверное, дед все же чувствовал себя виноватым. Он пожертвовал иезуитам много денег, у него тогда еще были деньги. Поэтому я и учусь в этой школе.
Лало сказал свое обычное "гм", и Адриан уже думал, что больше ничего он него не дождется, когда художник вдруг добавил:
— Я чанка. Метис. Из Пампачири. Перу, — и продолжил выписывать перо на тюрбане кордовского халифа.
То ли это было "не переживай, я никогда не знал твоего деда", то ли Лало впервые захотел рассказать ему что-то о себе. Как бы то ни было — это было приятно.
Мать говорила, что кисти и краски — это женские игрушки. Нет, не малярные кисти, конечно — а вот такие тонкие, пригодные, чтобы нарисовать и пушистое перышко, и едва заметный узор на платье, и тончайший, прозрачный рукав рубашки, которую вот-вот сорвут с юного мученика. Адриан бы и не сомневался, что в Перу все так же, что Лало — свой, марика. И волосы у него были длиннее, чем положено, и плечи — узкие, и руки — худые с тонкими, ловкими пальцами. Но каждый день, в один и тот же час, к художнику приходила женщина. Платье на ней было недорогое, без излишеств, волосы — уложены в самую простую прическу, но на служанку она не походила — даже несмотря на корзинку в руке. Она ставила корзинку на пол, у лесенки, на которой сидел Лало, и долго на него смотрела — а он смотрел на нее. Она была молода, эта женщина, и они с Лало были похожи. Сестра? Но сестры не смотрят так на братьев.
И Адриан неслышно выскальзывал из часовни, чтобы не смущать художника. А уходя из школы в компании Диего и друзей — встречал за воротами ту же женщину. Она ждала. И Адриан представлял, как сейчас к ней приковыляет Лало, тяжело опираясь на свой костыль, она подхватит его под локоть — и они побредут домой, где сядут за ужин. Хлеб, сыр, овощи, вряд ли мясо. И, может быть, на столе даже не будет скатерти — но за этим столом будет весело. И Лало будет долго-долго смотреть на свою женщину, а она — на него. И их дети будут смеяться, визжать, баловаться, и лезть друг к другу в тарелки. У них точно есть дети. Трое или четверо, мал мала меньше.
***
Сделав последний "стежок" на тунике Пелагия, художник оборвал свист, отложил кисти, вытер руки о фартук и потянулся за краюхой хлеба, оставшейся с обеда.
— Как ты сюда попал? В Мадрид. И к нам в школу, — спросил Адриан, усаживась рядом с ним на полу.
— Уммм... — Лало пожал плечами, впиваясь зубами в свой нехитрый полдник. — Надо расписать. Меня позвали.
— Отцы-иезуиты могли пригласить любого именитого мастера, нашей школе покровительствует сам король, — Адриан обрадовался внезапной словоохотливости метиса. — Почему ты? Перуанец?
— Королевское "извини", — Лало заглянул в корзинку, проверяя нет ли там еще чего.
— Королевское что? — удивленно заморгал Адриан. — Извинение? Но за что Его Величеству перед тобой извиняться?
— Мне должны пенсию, — художник засунул в рот остатки горбушки. — Дон Фелипе хлопотал. Но, говорит, пенсия — тем, кто служил, а я не служил. Мне нашли работу. Жалование. Хорошее жалование, ваша милость.
— Ты совершил подвиг ради короля, ради Испании, — ахнул Адриан. — А все, чем тебе отплатили — это возможность расписать нашу часовню? А про какого дона Фелипе ты говоришь?
— Подвиг, угум, — Лало отряхнул руки. — Помогите подняться, ваша милость. Надо работать, солнце уходит.
Теперь Адриан смотрел на художника совсем другими глазами. И на эту его увечную походку. Герой, пострадавший за короля. Но как, когда? Сколько же ему лет? Ведь ненамного старше...
Чтобы утишить собственное любопытство, он снова принялся болтать всякую чепуху. Так и у Лало работа будет спориться:
— А знаешь, у нас в Севилье, в Сан-Висенте, был дом, куда мне запрещали заглядывать. Даже одним глазком. Даже к воротам подходить.
— Угум? — откликнулся художник, смешивая краски.
— Именно! Что к солдатским казармам не велят ходить — это ясно дело. Когда в порту нельзя болтаться — тоже. А тут приличный квартал, богатый дом. И ведь не только мне запрещали — всем детям.
— Гм... — Лало вновь принялся водить кисточкой по стене.
— Удивительно, правда? Мы с ребятами все гадали, что там за страсти. У них — у этой семьи, что в том доме — двое сыновей в Индиях. Кажется, даже в Перу.
— Угум...
— Так мой приятель, Кабрера, врал, что у них в подвале несметные богатства. Золото, серебро и драгоценные камни.
— Пфф...
— Погоди, не просто богатства. В этом подвале дверь с особым замком, итальянский механик делал. Войти — любой может, а выйти — дудки! Войдешь, кинешься к сундукам, а дверь за тобой сама и захлопнется, замок щелкнет — и все, темнота.
— Угум!
— Честное-благородное! Ну, то есть, Кабрера божился, что так оно все и есть на самом деле. А чтобы выйти надо секретное слово знать, а его никто не знает, кроме обитателей дома. Так там, меж этих сундуков, и лежат скелеты воришек.
— Уммм?
— Почему скелеты? Да потому, что хозяева спускаются в подвал лишь раз в полгода-год, когда корабли из Индий приходят — чтобы новое золото в сундуки спрятать. А стены в подвале толстые. Покричит такой воришка, покричит — да и помрет с голоду, — на мгновение в часовне повисла тишина, только кисточка шуршала, касаясь то палитры, то штукатурки. — Ты тоже думаешь, что это ерунда?
— Ну-у... — протянул Лало.
— Вот и я думаю, — заверил художника Адриан. — Я всегда знал, что нет у них там никаких сокровищ. У них тааам... тайная тюрьма святой инквизиции! А в подвале — дыба и палач. Я даже Альбадана спашивал, правда ли у них там тюрьма, но он не сознавался. Да и кто в таком сознается?
Рука Лало дрогнула, оставив красное пятно на щеке Пелагия:
— Кто?
— Вот и я говорю, никто. И Альбадан молчал. Ведь если не молчать, то сам в такой тюрьме окажешься. Они и не жили потом в этом доме, он заложен был. Я думаю, трибунал его выкупил.
— Солнце ушло, ваша милость. Домой пора.
Адриан, молча, наблюдал, как торопливо собирается художник, как складывает кисти, не вытирая их о фартук, какими резкими вдруг стали его движения, как усилилась хромота. Потом растерянно шепнул:
— Но ведь она еще не пришла, твоя... жена. Она обычно приходит позже. Тебя проводить?
— Дойду, — Лало пристроил костыль под мышкой. — Дойду, ваша милость. Не тревожьтесь.
— Тогда до завтра? Нет, завтра у нас гимнастика, мы не в школе. До послезавтра?
Лало не обернулся — и даже свое обычное "угум" на прощание не сказал.
***
В часовне было пусто, тихо, пахло краской, пылью, затхлостью. Пятно на щеке Пелагия — все так же алело, словно кто-то залепил ему пощечину. Лало его не смыл. Здесь два дня никого не было.
Адриан прошелся, вздрагивая от звука собственных шагов, распахнул дверь пошире: в горле першило от запаха краски. Снова прошелся, остановился напротив Пелагия, виновато качнул головой:
— Прости, приятель, все про тебя забыли...
— Сын мой? — окликнули его с улицы.
— Отец Эрнандо? — теперь он не испугался, узнав голос наставника.
— Вот, где вы прячетесь, когда хотите увильнуть от занятий, — шутливо попенял ему отец Эрнандо. — Мне надо было догадаться раньше, — он вошел в часовню, приблизился, остановился в двух шагах от Адриана, близоруко щуря глаза. — Дитя мое, я помню, что вы всего месяц в школе. И помню, что вас растили не как идальго, а как... — монах запнулся, — самого настоящего дикаря, но в этом нет вашей вины. Знаю, вам тяжело, вы тоскуете по дому, по той свободе, которая у вас была прежде. Но поверьте, чем быстрее вы привыкнете к школьной дисциплине, тем легче вам будет. Вы ведь умный мальчик...
— Отец Эрнандо, где Лало? — перебил его Адриан.
— К-кто? — монах аж закашлялся от возмущения.
— Художник. Он рисовал здесь святого Пелагия.
— А... — отец Эрнандо внезапно смягчился. — Он болен. Ничего серьезного, но вернется, видимо, на будущей неделе.
— Отец, вы знаете, где он живет?
Отец Эрандо снял очки, протер их платочком, снова водрузил на нос и пристально посмотрел на своего ученика:
— Зачем вам?
— Мне нужно его проведать и извиниться. Кажется, я сильно его обидел в прошлую нашу встречу.
— В прошлую вашу встречу? — тон отца Эрнандо стал очень странным. — Что тут, вообще, происходит? О каких встречах вы говорите, сын мой?
— Ничего, — Адриан даже притопнул ногой от нетерпения. — Он рисует, а я развлекаю его разными байками, чтобы ему было не так одиноко.
— Чем-чем? — снова сощурился монах.
— Байками. Историями. Ну же, отец мой, мне правда нужно его навестить.
— Вот что, — отец Эрнандо сложил руки в молитвенном жесте. — Вы сейчас дадите мне слово идальго и доброго христианина, что больше не придете в эту часовню, пока здесь не будет закончен ремонт и она не будет освящена. И что больше не заговорите с этим художником. И что с завтрашнего дня не пропустите ни одного класса, даже самого скучного. Ну!
— Почему?.. — Адриан похолодел, предчувствуя грозу.
— Потому что ваш Лало — содомит и языческий жрец, — тихо, но твердо ответил монах. — А вас передали на мое попечение, чтобы отвратить от всего этого... от всего, к чему приучила вас Севилья.
— И коллегия наняла его расписывать часовню, зная это? — не поверил Адриан.
— Эта работа должна приблизить его ко Христу, — сухо промолвил отец Эрнандо. — После завоевания Гранады художникам-маврам тоже доверяли расписывать церкви. Идемте, сын мой. Идемте, у вас классы.
— Он говорил, что король виноват перед ним, что работа здесь — это попытка загладить вину, — Адриан в отчаянии ухватил наставника за рукав. — В чем была эта вина, отец мой?
— Он плохо говорит по-испански, дитя мое, — монах покачал головой и обнял Адриана за плечи. — Боюсь, вы просто неправильно его поняли. Идемте же.
***
Год спустя, когда Адриан уже совершенно освоился и в школе, и в городе и перестал, наконец, чувствовать себя совенком, выпавшим из гнезда и только-то и могущим, что пищать и гневно топорщить перья — Севилья вдруг решила напомнить ему о себе: гуляя по Пуэрта дель Соль в ярмарочный день, он нос к носу столкнулся с Хуаном де Альбаданом:
— Хуанико! Ты как тут?
— Дядька помер, — Альбадан шмыгнул носом, подумал и утер сопли рукавом. — Хуан-Батиста. От удара.
— Это тот, который в Перу? — Адриан наморщил лоб, вспоминая.
— Ну да, в Пампачири, — Альбадан вытащил платок и принялся оттирать рукав. — Отец, вот, приехал хлопотать о наследстве и меня с собой взял.
— Мне жаль, — Адриан опустил глаза, комкая запоздалые соболезнования.
— Мне тоже, — как-то по-взрослому рассудительно откликнулся Альбадан. — Он больше не пришлет денег. Хотя, может, теперь от нас перестанут шарахаться, как от прокаженных.
— Я никогда от тебя не шарахался, — возразил Адриан.
— Ты нет, другие — да, — Альбадан задумчиво уставился на размалеванную девицу, сидевшую напротив них, на ступенях Св. Филиппа. — До смешного доходит: меня ни в один севильский бордель не пускают.
— Так, может, это не из-за дядьки, а из-за возраста? — прыснул Адриан, припомнив замызганный рукав приятеля. — Как перестанешь мотать сопли на кулак, так сразу начнут пускать.
— Не, из-за дядьки, — не разделил его веселья Альбадан. — Я точно знаю. Мы все боялись, что он приедет. Он в каждом письме писал, что приедет, и мать всякий раз хваталась за сердце. А отец ее успокаивал: мол, не приедет. Он, мол, не ребенок и знает, что в Испании ему придется покончить с этими грязными играми. Тут, мол, не индейские дикари, с которыми так можно.
Перед глазами Адриана вдруг замаячила неуклюжая, перекошенная фигура Лало с костылем под мышкой. "Чанка. Метис. Из Пампачири".
— А как с дикарями можно? — пролепетал он, хватая ртом ноябрьский воздух, студеный, точно колодезная вода.
— Будто я знаю? — пожал плечами Альбадан. — Я лишь слышал, что отец так говорил.
— Дом, в доме — подвал, а в подвале — дыба и палач...
— Опять ты за свое, — разобиделся Альбадан. — Сто раз говорено: нет у нас там никакой дыбы и никогда не было.
Адриан обратил все в шутку и замахал девице со ступеней Св. Филиппа.
— Что, правда, можно? — зарделся Альбадан. — А сколько она берет? А как ее зовут?
— Солнышко, — улыбнулся Адриан. — Их тут всех зовут "солнышками".
***
Он не нарушил слова, данного отцу Эрнандо — и больше не приходил в часовню. А после классов — торопил Диего домой, чтобы случайно не встретиться с художником или его женщиной. Не потому, что был таким уж послушным ребенком, а потому, что чувствовал смутную вину — хоть и сам не знал, за что.
Он потом искал Лало в Мадриде — когда город стал ему близким, понятным и почти родным. Когда у него завелись такие знакомства, о которых отцу Эрнандо и герцогу Альба не стоило знать. Но кого бы Адриан ни спрашивал — никто не слышал о художнике-метисе с костылем. То ли Лало уехал, едва закончив роспись, то ли не желал, чтобы его нашли. А Мадрид умел хранить секреты — не хуже Севильи.
[nick]Адриан де Оньяте[/nick][icon]https://s3.uploads.ru/PXw2T.jpg[/icon][info]<hr><b>Полное имя:</b> Адриан де Оньяте <br><b>Возраст:</b> 23 года <br><b>Статус:</b> секретарь герцога Альба <hr><i>Дикий мёд</i><br><br>[/info]
Отредактировано Луис де Толедо (2026-02-03 20:41:38)
1601 г., за девять лет до событий в школе. Перу, Сан-Педро де Андауайлас, чуть более чем в лиге от Пампачири
Отец Бернардо повертел тарелку в руках, и индианка, стоявшая за прилавком испуганно к нему потянулась:
— Вы покупаете, ваша милость?
— Не бойся, — усмехнулся иезуит. — Я не разобью, — поднес тарелку к глазам, разглядывая мазки, и вновь отодвинул, любуясь рисунком. Нет, это было восхитительно: казалось он даже видел трепетание крыльев маленькой птички, кружившей возле цветка. Восхитительно — и совсем не похоже на грубый товар, лежавший на соседних прилавках. Местные индейцы никогда не славились гончарным мастерством.
— Кто расписывает твою посуду? — отец Бернардо вернул тарелку на прилавок. — Ты сама?
Торговка — некрасивая полная бабенка с засаленными космами, в которых так нелепо смотрелись цветные ленты — тупо на него уставилась, и монах уже хотел повторить вопрос, когда она открыла рот:
— Ребенок. Так вы берете?
— Девочка? — с досадой переспросил отец Бернардо. Мужчин в Сан-Педро де Андауайлас почти не было видно, словно их выкосила неведомая эпидемия, пощадившая только женщин и девочек.
— Ребенок, — упрямо повторила индианка — и полезла куда-то под прилавок.
Потом над прилавком показалось милое личико, ничуть не похожее на мать, обрамленное двумя тяжелыми косами. Ну, да. Девочка. Отец Бернардо и не сомневался. Мать толкнула ребенка, понуждая выйти к покупателю — и перед монахом предстало странное существо: штаны, рубаха с закатанными рукавами, худые руки, пальцы в пятнах краски, босые загорелые ноги в белесых царапинах. И косички. Но больше всего отца Бернардо поразило даже не это, а возраст маленького художника.
— Ты смеешься надо мной? — упрекнул он мать. — Твоему ребенку от силы лет десять. Он не мог это нарисовать.
— Это он, — все так же тупо повторила индианка и протянула монаху тарелку: — Берите, ваша милость. Вы больше нигде такой красоты не найдете. А хотите, я еще покажу? Может, горшок? Или кувшин?
Под лепет торговки отец Бернардо вытащил зажатую под мышкой тетрадь, в которую вместо закладки был вложен карандаш и протянул юному дарованию:
— Рисуй.
— Я этой палочкой не умею, — ребенок с интересом взглянул на карандаш, словно впервые такой видел.
— А чем умеешь?
— Вот, — он опять полез под прилавок и вернулся с новой тарелкой, кисточкой и дощечкой, на которой смешивал краски.
Вокруг шумел рынок, торговцы наперебой предлагали свои товары, но отец Бернардо не видел и не слышал ничего, кроме маленького художника, заканчивающего рисунок. Портрет дамы, от лица которой словно исходили лучи солнца.
— Пресвятая Дева! — ахнул иезуит, когда дитя протянуло ему тарелку. — Где ты ее видел?
— Во сне, — ребенок мазнул рукой по по своей мордашке, оставив на лбу разводы краски. — Она мне сегодня снилась.
— Я думал, ты копируешь... — иезуит мотнул головой. — Впрочем, ты, верно, видел ее в церкви, в алтаре, и запомнил. Не суть... — он обернулся к матери, чувствуя, словно горит в лихорадке: — Отдай мне его. В ученики. Я отвезу его в Куско, сделаю из него мастера. Такой талант нельзя зарывать в землю, это поистине было бы грешно, — и было уже не важно, мальчишка это или девчонка: как он рисовал! Господи, Боже Милосердный, такой дар — в этом захолустье, у индейского ребенка...
— Надолго? Мне нужно знать, на сколько, ваша милость, — глаза индианки вдруг загорелись, и от прежней сонной тупости в них не осталось и следа.
— На десять лет, — кивнул отец Бернардо. — Таков обычный срок. К двадцати годам он сможет прокормить себя сам да и тебе деньги посылать будет.
Торговка склонилась к ребенку:
— Посчитай мне, — минут пять они о чем-то шушукались, а потом мать распрямила спину: — Двести песо.
— Что? — отец Бернардо едва не выронил тарелку. — Да столько берберийские корсары за пленников не просят. Да я вовсе не предлагал тебе денег. Я даю ему будущее, понимаешь?
— Без его рисунков мою посуду перестанут покупать, — возразила женщина. — Вы сказали: контракт на десять лет. Двадцать песо — мой годовой заработок. За десять лет выйдет двести. Я не требую ничего сверх, ваша милость. Нет — так нет. Иди, детка, — она вновь подтолкнула ребенка в спину. — Иди рисуй.
Они сторговались на сотне. Пятьдесят — сейчас на руки и еще столько же — частями за десять лет. Еда, одежда и постель ученика — забота учителя.
— Я приведу его вечером, — пообещала индианка, закрыла лавку и потянула ребенка прочь. И отец Бернардо, только что отсчитавший ей оговоренную сумму в звонкой монете, обругал себя ослом и последним болваном. Конечно, его обманули, и ни ученика, ни денег он больше не увидит. Вот так так, не оставил кошель дома, побоялся, что стащат — и все равно обокрали!
— Мама! — ребенок едва плелся, поминутно дергая мать за руку. — Мама, он старый. Ну, мааама!
Отец Бернардо вздохнул: да, назвать его молодым — означало бы погрешить против истины. И бегать за торговкой в его годы и при его комплекции было просто смешно.
***
Мать и ребенок ждали монаха у лавки, как и было обещано: он — в чистой рубашке и новых штанах, с распущенными, чуть влажными волосами; она — с узлом в руках.
— Ну что, пойдем? — отец Бернардо протянул ученику руку.
Ребенок обернулся, мать сунула ему узел, чмокнула в макушку и подтолкнула к учителю:
— Вы не пожалеете: он хороший. И все уже умеет: и варить, и стирать, и прясть. И помните, ваша милость, через год я жду денег.
— Через три, — поправил отец Бернардо. — Я тоже умею считать. Твой годовой заработок — двадцать песо, я дал тебе пятьдесят, и тебе больше не надо кормить ребенка. На три года тебе точно хватит. Даже на четыре, а то и на пять.
Когда монах привел ученика в свою скромную квартиру, то обнаружил, что хозяйка, сдавшая ему комнату, не позаботилась об ужине и даже не растопила очаг. Ругаться было не с кем: дом был пуст. "Ушла к подругам, — объяснила соседка. — Ох, отец мой, зря вы с ней связались: она ж горькая пьяница. А у меня, вот, и комната светлая, и ужин на столе". Отец Бернардо закрыл дверь и бросил ученику:
— Ты посиди, я сейчас что-нибудь придумаю.
Наверное, думал он слишком долго, потому что от мыслей его отвлек веселый треск поленьев на кухне: его ученик сам разжег огонь, сбегал за водой и даже что-то там уже стряпал — то ли покопался в запасах хозяйки, то ли в корзинке, которую отец Бернардо принес с рынка.
— Ты прости, — иезуит заглянул на кухню. — Слуги у меня нет. Я ведь не сижу на месте, а мало кто согласится на постоянные разъезды. Да и не принято монахам держать слуг. И учеников у меня тоже до сих пор не было. Ты первый.
Ребенок посолил варево в котелке, попробовал и облизал ложку.
— А ты правда на все руки мастер, — отец Бернардо подошел к очагу и принюхался: пахло чем-то вполне съедобным и даже вкусным. — Я думал, твоя мать... эмм... немного приукрасила твои таланты. И прясть умеешь?
— Так мне зимой девять лет сравнялось. Отчего не уметь? — в котелок отправились нарезанные перцы и картофель.
— Ты мальчик или девочка? — наконец, решился спросить монах.
— По-вашему, должно быть, мальчик, — задумался ученик. — Но вы не беспокойтесь, ваша милость, я все умею.
— Да, я вижу, — хмыкнул отец Бернардо. — Ты христианин?
— У нас в Пампачири нет миссии, — ученик скосил глаза, не отвечая прямо на вопрос. — Вот только на днях приехал священник, отец Хуан-Батиста.
— Ты же почти белый, — монах пригляделся к мальчику. — У тебя отец — испанец? Не может быть, чтобы тебя не крестили.
— Может, и крестили, — ученик снова попробовал аппетитно булькающую похлебку. — Мне-то почем знать, ваша милость? А отца я никогда не видел. И даже мать, кажется, плохо его разглядела.
— Мда... Меня предупреждали о вольных нравах местных женщин, — отец Бернардо качнул головой, — Но чтобы вот так, даже не разглядеть... Тебя зовут-то как?
— Ильяри, — мальчик снял котелок с огня.
— Как? Иларио? Ну, значит, точно крестили, — успокоился отец Бернардо, расставлявший тарелки на столе. — Эх, беда таких деревушек: миссионеры покрестят и уедут, а потом некому наставлять паству в истинной вере. Хорошо, что у вас теперь есть священник.
***
Когда с ужином было покончено, Иларио постелил учителю постель и отправился оттирать котелок и мыть тарелки с ложками. Потом пришло время молитвы — и отец Бернардо с неудовольствием обнаружил, что мальчик даже "Верую" не знает. И "Отче наш" тоже. Да, этот пробел еще нужно будет восполнить.
Отец Бернардо забрался под одеяло и хотел было задуть свечу, но понял, что ученик все так же стоит на коленях у его кровати.
— Ступай спать, Лало, — зевнул он. — Там где-то тюфяк был. Постели себе и ложись. Поздно уже.
Мальчик не шелохнулся — и по его щекам покатились крупные слезы. Сперва отец Бернардо решил, что на ребенка так благодатно подействовала, быть может, впервые услышанная молитва, но ученик вдруг заговорил:
— Я ведь вам теперь как жена, ваша милость. А вы меня гоните.
— Как "жена"? Какая еще жена? — переполошился монах. — Кто тебе такого наговорил?
— Мама. Но я и сам знал, что придет время и она меня продаст. Не кому-то из наших, так испанцу. Не знал только, что так рано, думал, может, она еще подождет.
Отец Бернардо вскочил, схватил с прикроватного столика свечу и, не надевая домашних туфель, отправился рыться в своих вещах — прямо мимо удивленного Лало, бормоча, что в этом беспорядке ничего невозможно найти — и, наконец, вернулся с тетрадью.
— Вот, — он сунул тетрадь мальчику и сел рядом. — Смотри. Это мои рисунки. Хочешь уметь так же? Лучше — хочешь?
— Ага, — выдохнул Лало, пролистав тетрадь. — Очень хочу, ваша милость.
— Вот за этим я тебя и выкупил, — вздохнул отец Бернардо. — Чтобы тебе не пришлось всю жизнь расписывать посуду. А если бы я хотел жениться, то никогда бы не избрал монашескую стезю. И все, иди спать и не морочь мне голову. Приедем в Куско, я покажу тебе свою мастерскую. Увидишь, что такое настоящее искууусство, — монах снова зевнул и нырнул под одеяло. — Куда там твоим тарелкам и горшкам.
Отредактировано Провидение (2026-02-10 09:42:24)
Мадрид, лето 1610 г.
— Нет, это выше моих скромных сил, — отец Николас опустился на табурет и утер пот со лба.
— Утомительно? — понимающе кивнул отец Эрнандо, присаживаясь рядом.
— Я не могу работать, когда пациент не дает к себе прикоснуться, — лекарь всплеснул руками. — Я уже и показывал, и объяснял, что это не металлический щуп, что он из воска, как свечка. Такого даже малые дети не боятся. Совсем не больно, так, чуть неприятно. Нет — он в крик и слезы. И эта девочка тоже: "Не трогайте его, пустите!" — и выставить из лазарета я ее не могу: они оба тогда в два раза больше голосят, он внутри, она за дверью. Аж голова разболелась.
Отец Эрнандо поднялся, чтобы предложить своему коллеге воды:
— Его жгли свечой, я читал документы, которые передали наши братья из Перу.
— И не предупредили меня? — лекарь аж поперхнулся водой.
— Простите, — отец Эрнандо опустил глаза. — Мне хотелось, чтобы вы составили свое мнение.
— Вы не доверяете бумагам, которые получили? — отец Николас поднял бровь.
— Видите ли... — отец Эрнандо снова присел к столу и принялся потирать руки, словно мыл их. — Священник, которого эти дети... эти молодые люди обвиняют, отец Хуан-Батиста де Альбадан — выпускник коллегии Св. Павла и королевской коллегии Св. Мартина. Наших школ. И это, — отец Эрнандо пожевал губами, — скажем так, малоприятно для ордена. В случае огласки будут говорить, что мы породили чудовище.
— Ну, не породили...
— Не важно. Вырастили, воспитали, проглядели, упустили, — отец Эрнандо махнул рукой. — Найдут, чем попрекнуть.
— Знаете, — отец Николас хищно улыбнулся. — Попадись мне этот отец Хуан-Батиста, я бы с удовольствием испробовал на нем свой новый скальпель. Мне кажется, лечебное кровопускание пошло бы ему только на пользу. А уж какую пользу это принесло бы его пастве, уммм...
— Non vosmetipsos vindicantes, carissimi, — отец Эрнандо шутливо погрозил коллеге пальцем.
— Так я же не за себя, — в тон ему протянул лекарь. — Жалко этого парня, мальчишка ведь совсем — и калека теперь на всю жизнь. И девчонку жалко: она, похоже, влюблена в него по уши — а я даже не знаю, сможет ли он когда-нибудь стать ей мужем. Там пока одни рубцы от ожогов. Ему сейчас не о свадьбе думать приходится, а о ежедневных визитах к аптекарю.
— Они бы так и так никогда не смогли пожениться, — вздохнул отец Эрнандо. — Она идальга, а он безотцовщина и сын торговки.
— Так что вы решили? — отец Николас допил воду и отодвинул кружку.
— Это не мне решать, — отец Эрнандо поднялся. — Мне лишь поручили принять этих детей и окружить заботой. Я и окружаю, как могу — и тоже порядком утомился: какое-то сплошное море слез, каждый день. Впрочем, — он пожал плечами, — сейчас мое третье испытание, и мне не пристало роптать.
Отец Николас тоже поднялся:
— Еще год, а? — на его лице заиграла озорная улыбка. — Еще год и вы наш со всеми потрохами, окончательно и бесповоротно! — они оба с отцом Эрнандо не так уж давно перешагнули порог тридцатилетия — и кто-нибудь постарше вполне мог бы назвать их мальчишками.
— Еще год, — эхом откликнулся отец Эрнандо. — Если я не наделаю каких-нибудь глупостей. А что до моих подопечных, то думаю, будет тайная аудиенция: король выслушает их в присутствии его светлости, герцога Лермы, и еще нескольких придворных — и вынесет свое решение. Пока они поживут в комнатах, принадлежащих миссии, потом посмотрим.
— Да, я заметил одну странность, отец Эрнандо... — лекарь, уже собравшийся уходить, вдруг остановился.
— Какую же? — взгляд его коллеги тут же перестал быть рассеянным.
— Этот молодой человек... когда он говорит о себе, о своем теле, он использует слова, которые я прежде слышал только от маленьких девочек. Мальчики говорят иначе, ну, вы понимаете. Я списал это на плохой испанский, — на губах лекаря мелькнула тонкая улыбка. — Но, боюсь, не все будут так снисходительны. В лучшем случае, его просто не поймут, а кто-то, — отец Николас сделал многозначительную паузу, — может и донести. Предупредите вашего подопечного.
Отец Эрнандо покивал, провожая гостя к двери:
— Да, я замечал: испанский у них, и правда, чудной. Будто из старых книг.
Non vosmetipsos vindicantes, carissimi — "Не мстите за себя возлюбленные" (Рим 12:19)
Третье испытание у иезуитов — год перед принятием трех окончательных (вечных) обетов
: бедности, целомудрия и послушания. В это время те из них, кто изначально готовился принять сан, уже рукоположены.
Отредактировано Провидение (2026-02-10 09:55:22)
В тот же день, позже
Отец Эрнандо заглянул к своим подопечным после ужина — да так и застыл на пороге. Они не заметили его. Сидели на кровати, в одних рубашках, видно, готовясь ко сну. Девушка рассчесывала метису волосы, потом отложила гребень, потребовала у служанки корзинку, вытянула из нее желтую шелковую ленту и принялась заплетать юноше косу. И оба при этом шушукались, хихикали и фыркали.
Ну, хоть не плачут. Другой поспешил бы обвинить молодежь в распутстве, но отец Эрнандо помнил слова лекаря: юноша так пострадал, что пока ничем не мог скомпрометировать свою подругу. Да, он и сам видел, как осторожно метис встает и садится, как аккуратно нятигивает штаны. Пусть их, когда им еще развлекаться, как не сейчас? Потом донью Каталину выдадут замуж — за мужчину, который будет ей ровней, и вся эта история закончится.
Отец Эрнандо вздохнул. Было еще что-то не то — в этой щебечущей парочке на кровати, в этих ленточках и косичках. Что-то неуловимо знакомое.
Они ходили друг перед другом в рубашках, умывались и одевались в одной комнате. И служанку доньи Каталины это, кажется, не смущало. Ладно, служанки нередко потворствуют грехам юной госпожи. Но ведь влюбленные всегда стремятся предстать друг перед другом в наилучшем виде. А один умывальный таз на двоих этому никак не способствует.
Дети себя так ведут, — отец Эрнандо поймал ускользающую мысль за хвостик. — Маленькие братья и сестры. Лет до семи — пока не войдут в разум, и родители не разведут их по разным спальням. Детская дружба? Но не в восемнадцать же лет? Легко было списать все это на дикарство — или, наоборот, на невинность помыслов и чистоту души доньи Каталины. Но нет... нет...
И отец Эрнандо вспомнил. После обеда, когда у мальчиков заканчивались грамматические классы, и они шли заниматься математикой, он преподавал чтение и письмо девочкам. Семьи, которые не могли позволить себе частные уроки, но желали дать дочерям образование, приводили их в школу. Набиралась целая комната: от семилетних малышек, держащихся за подол няньки — до юных сеньорит, которым не сегодня-завтра идти под венец. И на переменках класс наполнялся этим шу-шу-шу и хи-хи-хи. "Ай, дайте я вам поправлю прическу, любезная донья Мария, эта давно не в моде. Ваша камеристка никуда не годится — гоните ее прочь". — "Ах, будьте любезны, милая донья Беатрис. Ах, у вас такое чудесное платье, где ваша матушка покупала эти куружева?" И непременный визг — если в коридоре из-за угла показывался школяр: "Ай, там мальчик! Мальчик! Ай, что скажут дома! Ай, я сейчас упаду в обморок".
Отец Эрнандо зашел в комнату — и, конечно, они завижжали. Все трое. Донья Каталина попыталась закутаться в одеяло, метис — вытащить ленту из волос, а служанка заметалась между ними, не зная, кому помогать.
— Невежливо входить без стука, отец мой, — нахохлилась донья Каталина.
— Простите, — отец Эрнандо не удержался от улыбки. — Я сейчас отвернусь, вы оба приведете себя в порядок, а потом нам нужно будет поговорить.
— Этот разговор не подождет до утра? — девушка настороженно его изучала.
— Нет, — отец Эрнандо покачал головой и обратил взор к окну. — Потому что вы теперь не уснете, думая, о чем я собирался вас спросить. А я не усну от... ну, скажем, от любопытства.
Метис забрался под одеяло, донья Каталина махнула рукой, веля служанке подать платье и, когда с туалетом было покончено, милостиво разрешила:
— Спрашивайте, отец мой.
— Расскажите мне, — отец Эрнандо присел на соседнюю кровать, — почему отец Хуан-Батиста сделал с вашим другом именно то, что сделал.
Глаза девушки полыхнули такой яростью, что монаха пробрала дрожь, и он невольно вспомнил все страшилки, которые слышал об индейцах. О, он сейчас вполне мог представить донью Каталину в обагренном кровью наряде из шкуры ягуара, с копьем в одной руке и с чашей из человеческого черепа — в другой.
— Нас что привезли сюда, чтобы снова мучить? — оскалилась индианка. — В письмах, которые мы вам передали все ясно изложено, отец мой.
— И, все-таки, мне важно услышать это от вас самих, дети мои, — отец Эрнандо склонил голову.
— Потому что он безумец, безбожник и содомит, — выплюнула донья Каталина. — Почитайте, что он делал со мной, с другими девушками. Внимательно почитайте, отец мой.
— Я читал, — отец Эрнандо не поднял глаз. — От этого кровь стынет в жилах. Но все же в этих документах нет ни слова, чтобы отец Хуан-Батиста когда-либо гонялся за мальчиками.
— Значит, в этот раз ему пришла такая прихоть... — парировала донья Каталина. — Чего вы хотите от безумца, отец мой?
— Я ничего не хочу, — отец Эрнандо устало взглянул на девушку. — Разве только забыть все, что мне пришлось прочитать с тех пор, как на мои плечи легла забота о вас двоих. Но вместо этого я раз за разом перечитываю бумаги — и понимаю, что ваше свидетельство рассыпается в пыль и прах у меня под руками.
— О чем вы? — голос девушки дрогнул.
— Посудите сами, дитя мое, в письмах, которые вы привезли, говорится, что отец Хуан-Батиста, словно какой-то магометанин, прилюдно бил, жег и пытал молодого художника из Лимы, которого сам же пригласил расписывать церковь. Не из похоти, заметьте, пытал — а потому, что в деревне стало известно о домогательствах отца Хуана к вам.
— Все так, — прошептала девушка.
— Но далее вы сами свидетельствуете, что это был секрет, который всем известен, но паства боялась Альбадана и слова ему поперек не смела сказать. Так зачем ему мстить художнику?
— Узнал бы мой отец, — глаза у девушки забегали.
— Он узнал, — монах был непреклонен. — И что сделал? Может, он грозил Альбадану судом? Или хотел подослать к нему наемных убийц? Или бросил ему перчатку?
— Нет, — по щекам доньи Каталины побежали слезы, и метис впервые подал голос, прохрипев одно слово: "Хватит".
— Плакать не надо, — отец Эрнандо вздохнул. — Надо ответить на вопрос, который я сразу задал, и все тут же встанет на свои места, — девушка и юноша сцепили руки и захлюпали уже на два голоса. Монах закатил глаза: — Я не злодей. И не Альбадан. Я просто знаю, что некоторые наши отцы призывают вот так карать молодых содомитов. Чтобы на всю жизнь запомнили, как жжет огонь, — всхлипы стали только громче, а из угла господам подвывала служанка. Отец Эрнандо подошел к кровати, на которой сидели молодые люди, и присел возле нее на корточки, заглядывая девушке в лицо: — При дворе неглупые люди, донья Каталина. И фальшь они почувствуют в два счета. И тогда вы добьетесь не суда над Альбаданом, а того, что ваша подружка, которой вы заплетаете косы, отправится в тюрьму.
— Как я могу вам верить? Как могу знать, что мы не окажемся в тюрьме, рассказав все вам, — индианка плакала, наматывая на палец прядь распущенных волос, и метис вдруг просипел:
— Я расскажу, отец мой.
Отредактировано Провидение (2026-02-10 11:00:25)
Начало 1610 г., Пампачири, Перу
Срок ученичества Лало еще не истек, когда ему внезапно довелось побывать на родине. Дело было в том, что отец Хуан-Батиста захотел, чтобы церковь Св. Христофора в Пампачири расписал сам прославленный Бернардо Битти — и никто другой.
Но старый мастер, чьи работы украшали алтари церквей Лимы и Куско, то ли не пожелал снизойти к мольбе пастыря из захолустного прихода, то ли, и правда, с годами стал домоседом — как бы то ни было, он не поехал, отписав Альбадану: "Посылаю вашей милости обе мои руки, правую и левую: моего дорогого собрата, Грегорио Гамарра, и моего любимого ученика, моего названного сына — Иларио де Сан-Кристобаль. Как вы видите из его имени, он уроженец вашего прихода и знает нравы и настроения вашей паствы. Доверяйте ему в выборе сюжетов для фресок, как доверяли бы мне, и не смущайтесь его молодостью — он уже сейчас мастер, готовый соперничать со многими". А на словах велел Лало: "Не позволяй Грегорио перехватить у тебя заказ. Я знаю: он старше и опытней, но ты талантливей. Я хочу, чтобы эту церковь расписывал ты. Он и едет с тобой больше для солидности".
В Пампачири они с доном Грегорио прибыли в субботу, в вечерних сумерках. Лошадей им пришлось оставить в городе — и дальше в горы идти пешком, с погонщиком лам, дав ему пару мараведи, чтобы он довез их сумки.
— У вас тут всегда так тихо и безлюдно? — запыхавшийся дон Грегорио боязливо оглядывал пустынные улочки, разбегающиеся от площади.
— Я не помню, — Лало пожал плечами и улыбнулся. — Привык к столичному гаму. А в деревне ложатся спать засветло.
Он не знал, радоваться этой поездке или нет. Жаль было оставлять старого учителя, с которым он прежде не разлучался. Жаль было покидать Лиму — шумную и вечно карнавальную. Жаль прощаться с друзьями и знакомыми. Но он не виделся с матерью почти девять лет. И мысль о том, что это первый его большой заказ — тоже грела душу.
На площади перед церковью высился крест, огромный, словно настоящий — и дон Грегорио снова удивился:
— К Пасхе они, что ли, готовятся? Так рано еще, февраль месяц.
У церкви они и расстались, договорившись встретиться наутро после мессы: дон Грегорио собирался остановиться у отца Хуана-Батисты, а Лало хотел заночевать у матери — хотя бы в первый вечер.
Мать не удивилась ему — видно, к ней успел заглянуть с новостями погонщик лам — и после первых поцелуев, спросила:
— Привез?
Лало ждал этого вопроса и, сняв с пояса кошель, протянул ей:
— Здесь все за этот и оставшийся год, мама.
Она вцепилась в мешочек, высыпала деньги на стол и принялась пересчитывать при свете коптящей свечи, дрожа, бормоча, причитая над каждой монетой — и у него заныло сердце: она постарела, нет — подряхлела, стала совсем неопрятной, потеряла половину зубов и страшно отощала.
— Я увезу тебя, — пообещал он. — Как только выполню заказ отца Хуана-Батисты. Сниму нам квартиру в Лиме, у меня будут деньги.
Мать, словно не слыша его, ссыпала монеты обратно в кошель и засуетилась, ища куда бы его спрятать. Наконец, запихнула под тощий тюфяк на расшатанной кровати и прижала палец к губам:
— Про деньги никому не говори, а то отберут.
— Кто отберет? — не понял Лало.
Мать лишь покачала головой:
— Дурные дела у нас творятся, детка.
Он заглянул в ее мастерскую, когда она принялась хлопотать у очага, постоял в задумчивости, попытался сковырнуть кусочек засохшей глины с гончарного круга. Новой посуды рядом не было, а по углам клубилась пыль: здесь давно никто не работал. Мать старела — и вместе с ней ветшал дом.
Сколько он ее помнил, она всегда была немного чудной. В деревне говорили, что это из-за него — что до того, как он родился, она была самой обычной девушкой, хохотушкой, плясуньей, не знала отбоя от кавалеров. А потом переменилась — будто бы за один день: запустила себя, располнела, ходила вечно сонная и иногда заговаривалась.
Он тоже рос чудным — с самого детства видел яркие сны, запоминая их во всех подробностях, тянулся к углю и краскам, к цветной пряже, к птицам, бабочкам и цветам. Соседские мальчишки над ним смеялись, не брали в игру — и он убегал к девочкам. К его шести годам уже все в деревне знали, что он оруа, марика по-испански. Он и сам это знал. В Пампачири он был один такой, в Лиме — Пресвятая Дева, сколько же их было в Лиме! Большой город, одно слово. Когда они с отцом Бернардо, наконец, осели в столице после многолетних разъездов, он быстро нашел себе компанию — хоть учитель и ворчал, что художнику, служащему Церкви, негоже бегать по танцам и балаганным представлениям.
Лало вернулся в комнату, и едва проглотив ужин, улегся спать под боком у матери, как когда-то в детстве — и в эту ночь, вопреки обычному, не видел снов.
***
На следующее утро церковь оказалась полна людей, которые не спешили расходиться после мессы, и Лало тщетно пытался высмотреть дона Грегорио в очереди, тянувшейся к алтарю. Он побродил по нефу, раскланиваясь с теми немногими господами, что были одеты по испанской моде, поднялся на хоры, оглядывая стены и витражи, изучая, как падает свет, прикидывая, как будут смотреться фрески, когда негромкий вскрик заставил его обернуться: к нему бежали две молодые женщины.
— Негодный, негодный! — одна из женщин, закутанная в модную лимскую шаль, принялась, будто в шутку, колотить его по плечам, по груди. — Я все глаза выплакала, когда тебя продали, — шаль у нее сползла на плечи, и Лало с трудом узнал в этой стройной красавице свою давнюю подружку — донью Каталину, дочку дона Хуана Уакрау. — Я просила отца разыскать тебя, — продолжила она, — написать дону Леону с жалобой, но он от меня только отмахнулся. Сказал, что сделка честная и что твоя мать в праве поступать с тобой, как ей заблагорассудится. Я боялась, тебя и на свете уже нет, а ты, негодный, не прислал мне даже коротенькой весточки!
— Мы постоянно переезжали с места на место, — смущенно пробормотал Лало. — Даже в Потоси побывали. Не было смысла оставлять адрес... Ты выросла, — он поспешил сменить тему. — И так расцвела. Я теперь знаю, кто та прекрасная дама, что снилась мне едва ли не каждую ночь.
— Ты тоже... расцвел, — она тихо засмеялась, прикрывая рот краем шали. — Дай я на тебя погляжу.
— Ты, наверное, уже просватана? — он отступил назад, позволяя ей рассмотреть себя.
— Нет, — донья Каталина вдруг прикусила губу. — И, знаешь, не хочу. Если все мужья делают то же, что отец Хуан-Батиста, то мне и замуж незачем. Чего я там не видела?
— Что делает отец Хуан-Батиста? — Лало ощутил, как у него заныло под ребрами, словно накануне, когда он увидел мать.
— Всякое, нехорошее, — донья Каталина потупилась. — Сам, должно быть, знаешь: ты ведь у монаха живешь.
— Да он мне словно отец родной, он меня пальцем никогда не тронул! — обиделся за учителя Лало.
— Значит, тебе повезло, — вздохнула донья Каталина.
— Подожди, — Лало сжал ее ладони в своих. — Почему ты не пожалуешься отцу? Почему не расскажешь?
— Думаешь, я хочу увидеть своего батюшку на шахтах, где добывают живое серебро? — донья Каталина посмотрела на него, как на несмышленыша. — Или хуже того, на кресте, что на площади?
— Священник распинает своих прихожан на кресте? — не поверил Лало. — А кровь он, случайно, не пьет?
— Не знаю, — донья Каталина не оценила его шутку. — Но с него сталось бы. Он истязал дона Диего, когда тот не отдал ему стадо лам. Как думаешь, чтó он сделает с отцом, который спрячет от него дочку?
— Все это напоминает страшилки, которые дети рассказывают друг другу по ночам, — Лало глубоко вздохнул, чувствуя, что у него голова идет кругом. — А что дон Леон? Почему он не вмешается? Не остановит эти злодеяния? Он наш курака, он должен нас защищать.
— Дон Леон был сослан со всей семьей из-за интриг отца Хуана-Батисты. И, говорят, умер от горя и позора, — донья Каталина покачала головой. — Ты и этого не знаешь? Живешь там в своей Лиме или Куско, — она внезапно рассердилась, — и дела тебе до нас нет, — ее голос дрогнул, а на глазах показались слезы. — Хотя, может, и к лучшему, что ты тогда уехал, — донья Каталина повернулась, собираясь уйти.
— Постой, куда ты? — Лало протянул к ней обе руки. — Я не хотел, я просто уже ничего не понимаю...
— Он меня ждет, — донья Каталина махнула сопровождавшей ее девушке. — В ризнице, как всегда.
Лало глянул вниз — и увидел, что священника, и правда, нет у алтаря, а прихожане почти разошлись. У колонны беседовал со служкой дон Грегорио, видно, искал его. И тут у Лало созрел невероятный план:
— Стой. Я пойду вместо тебя, — он снова ухватил донью Каталину за руку, — она непонимающе на него посмотрела, но остановилась, и он объяснил: — Надену твою саю, закутаюсь в шаль, он сразу и не поймет.
— Сумасшедший... — в ужасе прошептала она. И служанка согласно закивала.
— Да ну, — Лало ухмыльнулся. — Что он мне сделает? Ну, покричит, ну, может, поколотит немного. Будто я не знаю монахов? Зато это отучит его приставать к молоденьким девушкам.
— Ты не знаешь отца Хуана, — ахнула донья Каталина. — Ты даже не представляешь, что он за человек, — но ее пальцы уже развязывали пояс саи.
Они ушли вглубь хоров, и служанка торопливо помогла молодым господам обменяться одеждой.
— Ну, как я тебе? — Лало выставил из-под юбок носок вышитой туфельки. — Во вкусе отца Хуана-Батисты?
— Глупый, — нахмурилась было донья Каталина, но так и не смогла удержаться от улыбки: — Где ты выучился так ловко носить мантилью?
— В Лиме, где же еще, — Лало повернулся к служанке спиной, чтобы она завязала концы шали у него на поясе, огладил рукой тяжелую блетящую ткань саи, расправил складки.
— Верно, ты же у нас столичный житель, — выдохнула донья Каталина. — Наверное, и кавалеры за тобой ходят, как привязанные...
— Ходят, — Лало захихикал. — Только я себя держу строго. Даже не целовался ни с кем еще ни разу. Ну, беги, — он снова бросил взгляд через перила. — Да, там внизу сеньор стоит. Дон Грегорио, он со мной приехал. Заговорит с тобой — сделай вид, что не услышала и уходи из церкви, не то провалится наш маскарад.
Она надвинула шляпу на глаза, прикрыла лицо полой плаща:
— Я буду ждать неподалеку.
— Не жди, — его впервые охватило сомнение: вдруг этот их маскарад понравится отцу Хуану-Батисте? — Беги домой, я потом загляну поприветствовать твоего батюшку.
Донья Каталина спустилась вниз, оставив ему служанку, он проводил ее взглядом, пока она не скрылась за дверью, и дон Грегорио не последовал за ней — а сам направился к ризнице.
***
Лето 1610 г., Мадрид
— Он сразу обнаружил подмену? — спросил отец Эрнандо, выслушав рассказ метиса. — Я имею в виду отца Хуана-Батисту.
— Нет, — метис мотнул головой. — Только, когда я разделся. Он мне в лицо и не смотрел, только велел все с себя снять. А потом — стал кричать, конечно. Что-то про содомитов. У него в ризнице плеть была, он ее схватил — и потащил меня на улицу, на паперть, там еще был народ, не все ушли. Я думал он меня поколотит — и уймется. А он крикнул служке принести свечу. Ну и... — юноша сглотнул. — Я потом только дома у доньи Каталины очнулся.
— Да, молодые люди, натворили вы дел... — отец Эрнандо схватился за голову в самом буквальном смысле этого слова.
— Мы? — оскорбилась индианка. — Это мы-то натворили дел?
— Именно вы, — монах вздохнул. — Все можно было решить проще. Не знаю, как, но точно можно. А теперь у отца Хуана-Батисты есть роскошное оправдание: он наказывал содомита, пробравшегося к нему в ризницу с намерением соблазнить.
— А если... — девушка утерла заплаканное лицо ладонью. — А будет ли достаточно одного моего свидетельства? Он ведь принуждал меня... Хватит ли этого для суда?
— Дочь моя, — отец Эрнандо грустно улыбнулся, — в нашем испорченном поколении роман священника с молоденькой прихожанкой — увы, не редкость, совсем не редкость, и даже Церковь прикрывает на это глаза.
— Это не было романом, — запротестовала индианка.
— Вы сами приходили к нему в ризницу, — возразил отец Эрнандо. — Сколько длилась эта связь? Месяц? Год? Больше?
— А вы жестоки... — с горечью произнесла девушка. — Все священники такие?
— Я лишь объясняю вам, как эту историю воспримет двор, — пожал плечами монах. — Вас заклеймят распутницей, вашего друга — содомитом, и все, что вас ждет — позор, а, может, и судебное преследование.
— Неужели все потеряно? — индианка в отчаянии сжала руки.
— Вы можете отказаться от аудиенции, — полушутливо-полусерьезно предложил отец Эрнандо. — Еще не поздно.
Но девушка только упрямо сжала губы.
— Нет — значит, нет, — монах встал, собираясь пожелать своим подопечным доброй ночи.
— Неужели ничего нельзя сделать, отец мой? — индианка подняла на него тоскливый взгляд.
— Что-то можно, — кивнул отец Эрнандо. — Вам, например, можно лечь спать, а мне — пойти подумать, как обратить эту историю всем нам на пользу, — лицо девушки просветлело, и монах поспешил добавить: — Только спать вы ляжете отдельно: вы, донья Каталина — на той кровати, со своей служанкой, а сеньор де Сан-Кристобаль — здесь, — как бы там ни было, предосторожность никогда не помешает. — Я ночью загляну, проверю, — пригрозил он на прощание по давней учительской привычке.
Конечно, он не заглянул: он почти до самых Лауд провозился с бумагами, перечитывая свидетельства фрая Гонсало Руиса, отца Хуана Лопеса, дона Грегорио Гамарра и незнакомого ему дона Фелипе со странной фамилией — Пума. Кажется, это такая большая дикая кошка?.. Вынуть пару листов тут и там, вымарать слово-другое — исключительно приличия ради — немного подчистить. И, наконец, можно вздремнуть, пока не прозвонил колокол.
Лимская сая — длинная юбка, которая закреплялась на талии с помощью пояса и носилась с шалью, заменявшей местным дамам и лиф платья, и мантилью м плащ.
Курака — вождь, касик у индейцев Перу.
Отредактировано Провидение (2026-02-10 20:13:55)
Август 1610 г.
Неизвестно, какими уговорами и посулами, но отец Николас убедил-таки своего строптивого пациента начать лечение.
Процедура была не из приятных, и отец Эрнандо сочувственно поморщился, заходя в комнату. Впрочем, визиты лекаря — редко бывают приятными. А тем более, услуги хирурга и аптекаря.
Донья Каталина сидела тут же, подле своего друга, показывая ему, один за другим, отрезы ткани:
— Вот, не знаю, какой из них пустить на юбку: синий или коричневый. А, может быть, тот, светло-серый? Как тебе кажется? — видно, пытаясь отвлечь страдальца, неотрывно следившего за руками лекаря.
— Король примет вас, — прервал беседу молодых людей отец Эрнандо. — Послезавтра.
Девушка встрепенулась, подняла на него глаза, юноша остался неподвижен, только его ладонь вдруг сжалась в кулак, сминая подол ночной сорочки.
— Все-все-все, — заверил своего пациента отец Николас. — Опускай рубашку и ложись спать. Утром я загляну тебя проведать, — и кивнул отцу Эрнандо: — Если вас не затруднит, полейте мне на руки, пожалуйста, — была у него такая привычка: ополаскивать руки перед тем, как прикоснуться к пациенту, и сразу после. Отец Эрнандо даже уже и не удивлялся: знал о чудачествах коллеги.
Метис устроился на подушках, осторожно вытянул ноги и принялся жаловаться: мол, как тут уснешь, когда внизу теперь жутко ноет — и, вообще, он передумал, и нельзя ли прекратить лечение прямо сейчас, не дожидаясь утра?
Только он сказал не "внизу", а совсем другое слово, и отец Эрнандо, вдруг понял, на что намекал лекарь, говоря, что юноша описывает себя в выражениях, подобающих лишь девочкам лет пяти.
— Не вздумайте сказать что-то такое при дворе, сеньор, — он поставил умывальный кувшин, бросил отцу Николасу полотенце и повернулся к юноше. — Мало того, что мальчики называют это по-другому, в ваши годы воспитанные люди стараются вовсе не упоминать срамные части тела.
— В Лиме так говорят, — пожал плечами метис. — Все мои друзья так говорят.
— Ни слова о Лиме, — пришел в ужас отец Эрнандо. — И о ваших тамошних знакомых. Ни слова о маскарадах, если не хотите себя погубить. Запомните, вы стали свидетелем домогательств отца Хуана-Батисты к донье Каталине и вступились за нее. На этом все. И, вообще, говорить за вас будут ваши сопровождающие, а вы, молодые люди, не открываете рта, пока к вам не обратятся. Не подведите меня, — он окинул метиса критическим взглядом: — Да, может, вас подстричь, сеньор де Сан-Кристобаль? Что скажете?
В глазах юноши мелькнул такой ужас, словно монах предложил отрубить ему голову — и донья Каталина поспешно вытащила шпильки из своей прически:
— Тогда и меня тоже!
Отец Эрнандо устало вздохнул и махнул рукой:
— Ну, что с вами делать, ходите лохматым.
Предупредив молодежь, что завтра их разбудят раньше обычного — чтобы заблаговременно выехать в Эскуриал, монахи ушли, и уже за дверью отец Николас вздохнул, прислушиваясь к тихим причитаниям, доносившимся из комнаты:
— Любого другого я бы пристыдил, что он хнычет, как девчонка. А этого — ведь даже не упрекнешь. Да... — он задумался, — бывает, что гуморы смешиваются в человеческом теле самым причудливым образом...
***
Вспоминать дорогу до Эскуриала отцу Эрнандо не хотелось. Понимая, что юноше будет тяжело сидеть в карете, он предложил ему лежать — чтобы меньше страдать от тряски. И даже подушку для него захватил, но все старания пропали впустую: мало того, что каретные сиденья — слишком узкие и короткие, чтобы улечься на них с комфортом, метиса еще и страшно укачало. И не только его — донью Каталину и ее служанку тоже. Оказалось, что никто из них прежде не ездил в карете: гористый ландшафт их родины делал такие поездки просто невозможными.
Никакие остановки, чтобы рязмять ноги и подышать воздухом, не помогали. На совет съесть что-нибудь, потому что от голода будет хуже — молодые люди только кривились. А под конец донья Каталина еще и начала рыдать, что, наверное, чем-то отравилась за завтраком — и теперь умирает. В общем, в Эскуриал они доставили совершенно несчастных детей: бледных, несмотря на природную смуглость, заплаканных и пошатывающихся при каждом шаге.
Их было жалко. И если бы отцу Эрнандо сообщили об аудиенции заранее, хотя бы дней за пять — может, он что-нибудь придумал бы. Может, они выехали бы еще раньше и чаще бы останавливались, чтобы дать донье Каталине и ее другу отдохнуть и прийти в себя. Но теперь рассуждать об этом было поздно.
Ничего, больной и усталый вид индейцев был им только на руку: в Эскуриале даже у стен есть глаза и уши, и королю, несомненно, уже доложили, как плохо выглядят люди, приехавшие просить у него суда над своим мучителем.
В ту ночь молодые люди заснули без ужина, едва добравшись до кроватей, но наутро поднялись отдохнувшими и посвежевшими. Правда, без приключений опять не обошлось: попытка нарядить метиса в новый костюм, специально приготовленный для аудиенции — с треском провалилась. Нет-нет, платье не треснуло по швам: портной хорошо над ним потрудился, да и сшито оно было по мерке. Но "тут колет", "там жмет", "здесь давит", "и вообще, может, я останусь в комнате? Кой толк в аудиенции, если с королем даже говорить нельзя?"
— Вы ведь прежде носили испанское платье? — удивился отец Эрнандо.
— Носил, — согласился юноша. — Но у меня тогда не было столько рубцов на спине. А эта новая ткань колется даже сквозь рубашку.
— Признайтесь честно, — нетерпеливо фыркнул монах, — вы просто-напросто струсили, — и метис притих.
Все же, посоветовавшись с братьями, отец Эрнандо решил оставить индейцам их платье: донье Каталине — юбку и вышитую шелковую мантилью, сеньору де Сан-Кристобалю — его старые штаны, рубашку и пеструю накидку, заменявшую ему и куртку, и плащ. Непривычное одеяние могло вызвать интерес, а зародившийся интерес, в свою очередь — мог пробудить сочувствие.
***
По правде сказать, отец Эрнандо боялся, что его подопечным запросто может стать дурно во время аудиенции: от духоты, от неподвижности, да хотя бы от одних лишь горьких воспоминаний. Но молодые люди держались, на удивление, стойко — и, немного успокоившись, он принялся изучать лица присутствующих. Благо, их было немного: орден добился, чтобы аудиенция прошла тайно.
О, это было равлечение совершенно особого рода. В бытность свою послушником в Толедо он нередко слышал от своего духовника цитату из пророка Исаии: "Procacitas vultus eorum accusat eos," — особенно когда святому отцу казалось, что у его духовного чада недостаточно постная физиономия. Но это научило его прислушиваться не только к словам. Лица иногда говорили больше.
Вот, например, Его величество: по мере того, как зачитывали показания свидетелей и отчеты лекарей, скука во взоре Филиппа сменилась недоумением, а затем — почти детской обидой, словно король не понимал, почему его заставляют выслушивать столь неприятные вещи.
Или его светлость: как герцог де Лерма ни пытался сохранить маску холодной любезности — у него дергались губы. И отец Эрнандо был почти уверен: не от жалости — от отвращения. И нет, не к Альбадану, а к сеньору де Сан-Кристобалю. "Такое могло случиться только с простолюдином, — словно говорили эти губы. — С мужчиной, с дворянином — никогда".
И та же гримаса застыла на лицах большинства придворных. "Гордыня, — вздохнул отец Эрнандо. — Гордыня и страх".
Или, вот, Ее величество... Да, едва войдя в зал, отец Эрнандо увидел подле короля его супругу и кузину — и принялся отчаянно жестикулировать, пытаясь привлечь внимание королевского духовника, а когда тот подошел — стал умолять его объяснить дамам, что все, что здесь прозвучит, совсем не для женских ушей.
— Вы думаете, я не пытался? — сердито прошипел Альяга. — Ее величество сказала: "Эта девушка, — фрай Луис мотнул головой в сторону доньи Каталины, — не побоялась совершить морское путешествие, чтобы найти справедливость. Неужели я окажусь трусливей ее?"
Кажется, обе августейшие дамы и их свита уже не раз пожалели о своем решении остаться, но все же не проявляли слабости. Ни слез, ни громких вздохов, только сжатые в пальцах платки да украдкой поднесенные к носу флаконы с нюхательной солью.
На лице доньи Инес де Суньига, бывшей до замужества мениной доньи Маргариты и, как говорили — первой симпатией маленького инфанта Фелипе — читалось неподдельное сочувствие. А вот ее муж, молодой граф Оливарес, которого Лерма как-то охарактеризовал: "Прыткий юноша. Очень прыткий," — смотрел на индейцев с таким интересом, будто уже сейчас прикидывал, какую выгоду из всего этого можно извлечь. Достойный правнук своего прадеда-маррана, что тут еще скажешь.
Король и герцог переглянулись, и Лерма сделал индейцам знак подойти. Отец Эрнандо подвел обоих, поддерживая под руки, и уже шепнул им, чтобы опустились на колени, когда Филипп вдруг качнул головой, сам поднялся, подошел — и запечатлел на челе юноши и девушки отеческий поцелуй.
По залу пробежал легкий ропот, и фрай Луис склонился к креслу Лермы, а затем объявил:
— Аудиенция окончена. Ступайте дети мои, — будто мессу завершал, право слово.
Им оставалось только удалиться.
Цитата из Ис 3:9 "Выражение лиц их свидетельствует против них"
Отредактировано Провидение (2026-02-15 13:31:21)
Не успели они очутиться за дверями тронного зала, как донья Каталина вдруг остановилась, вынула платок и принялась так яростно тереть себе лоб, словно хотела снять с него кожу. И отец Эрнандо открыл уже рот, чтобы спросить, в чем дело, но его опередили:
— Милая моя, — двери вновь скрипнули, и к ним вышла донья Инес, — с королевскими поцелуями так не поступают. Идемте, идемте, — она взяла девушку под руку.
— На что мне его поцелуи? — неожиданно зло прошептала индианка. — Он не сказал ни слова, не осудил этого человека, не вынес ему приговора. Ради чего все это было?
— Его величество только что оказал вам высшую милость из всех возможных, — ласково улыбнулась донья Инес. — Я уверена, дело решится в вашу пользу. Где вы сейчас живете? — графиня Оливарес устремила взгляд на юношу.
— В иезуитской миссии, ваша милость, — склонил голову метис.
— Что ж, я буду знать, где вас искать, — донья Инес отпустила руку девушки и вновь улыбнулась. — Мне бы хотелось заказать портрет дочери. Возьметесь? — метис поклонился еще ниже, а графиня продолжила: — Вы ведь из Лимы? Мой отец, дон Гаспар, был вице-королем Перу.
— Дон Гаспар был хорошим человеком. Его смерть опечалила нас всех. Я буду рад оказать услугу его дочери, — юноша благоговейно взял протянутую ему руку, но едва лишь коснулся ее губами — донья Инес отняла ее, легонько погладила метиса по щеке и склонилась к самому его уху, что-то шепча.
Юноша ахнул, схватился за булавку на своей накидке, точно собираясь раздеться.
— Ваш орден очень хорошо поступил, позаботившись об этих детях, отец мой, — графиня кивнула на прощание отцу Эрнандо.
— Что она вам сказала? — быстро шепнул монах, едва донья Инес вернулась в зал.
— Что у ее служанки Хуаники точно такая же накидка, — понурился метис.
— Только не говорите мне, что это предмет женского гардероба, — с внезапным подозрением взглянул на него отец Эрнандо. — Идемте, идемте, — он поторопил своих подопечных и своих братьев. — О решении Его величества нам сообщат позже.
***
Ответ из канцелярии Лермы пришел неожиданно быстро: и недели не прошло. Сводился он к тому, что дело весьма непростое, что необходимо выслушать и вторую сторону — то есть, обвиняемого, а это затруднительно, поскольку он находится в колониях и не может оставить своих прихожан, кои без пастыря — ежечасно рискуют отпасть от веры. О деньгах или какой-либо иной помощи пострадавшим — в письме не было ни слова.
— Нет, как подарить новое поместье фавориту — так деньги у него есть, — кипятился отец Эрнандо. — А как назначить ренту или какую-нибудь стипендию этому мальчишке, который теперь без помощи аптекаря даже в уборную сходить не может — так сразу: "извините, казна пуста".
— Право, я вас не понимаю, — улыбнулся отец Николас, зашедший к нему на партию в шахматы. — Вы ведь, кажется, сами не хотели, чтобы этому делу дали ход?
— Я уже сам не знаю, чего хочу, — сердито фыркнул отец Эрнандо. — И девочке, к слову, тоже не помешало бы приданое, такое, чтобы досужие сплетники даже не смели шушукаться у нее за спиной.
— Шушукаться все равно будут, — с той же хитрой улыбкой возразил отец Николас. — И потом, мне показалось, она не очень-то хочет замуж.
— Ну, тогда взнос в монастырь, — вяло махнул рукой отец Эрнандо, расставляя на шахматной доске фигурки. — Хоть что-нибудь. Вот, что нам теперь делать с этими детьми? Не отправлять же их обратно, прямо в лапы к Альбадану? И потом, — он жестом пригласил своего коллегу за стол, — сеньору де Сан-Кристобалю больше некуда возвращаться. Не к кому...
— Отец Бернардо?.. — насторожился лекарь.
— Упокой Господи его душу, — пробормотал отец Эрнандо. — Я на днях получил письмо из Лимы. — То ли возраст, то ли вся эта история его так подкосила. Это случилось вскоре после их отъезда в Испанию, просто письма шли долго...
— Вы говорили ему? — отец Николас поднял глаза к потолку, намекая на метиса, чья комната была этажом выше.
— Нет. Не могу, — вздохнул отец Эрнандо. — Пока не могу... Как он сегодня?
— Да все так же, — лекарь в раздумье взялся за пешку. — Ни хорошо, ни плохо. Впрочем, ничего опасного для жизни.
— Ладно, — отец Эрнандо передвинул ладью. — В школе надо расписать часовню, я поговорю с ректором. Попрошу, чтобы этому мальчику заплатили не хуже, чем признанным столичным мастерам. А закончит — пусть ищет себе учителей или покровителей. Не маленький, в конце концов. Справится.
— А девочка? — отец Николас замер с фигуркой коня в пальцах, подумал и вернул ее на место.
— У нее есть родители, — отрезал отец Эрнандо. — Им и решать.
— Вы сердитесь, — рассмеялся лекарь. — Но коль скоро ваша злость не может ничего изменить, вы убеждаете себя, что вам все равно и что судьба этих детей вас больше не заботит.
— Сержусь, — печально признал отец Эрнандо. — На короля и на герцога, и ничего не могу с собой поделать. Грешен.
— Мне ли напоминать вам, что есть суд рангом повыше? — усмехнулся отец Николас. — Да, кстати, — глаза у него внезапно загорелись, и он переменил тему: — Я читал, у них там в Перу весьма искусные травники, и множество растений, лечебных и ядовитых, о которых в Испании даже не слышали...
эпизод завершен
Отредактировано Провидение (2026-02-14 16:34:10)
Вы здесь » Французский роман плаща и шпаги » Части целого: От пролога к эпилогу » В черном-черном доме есть черный-черный подвал... 1610–1611, Мадрид
