Лало насвистывал замысловатую мелодию, рисуя по сухой штукатурке, и Адриан затаил дыхание, глядя, как на тунике Св. Пелагия проступает цветочный узор — стежок за стежком, точно вышитый. Словно в руках у художника была не тонкая кисточка, а игла, словно перед ними была не стена школьной часовни, а туго натянутое полотно.

С Лало было хорошо, уютно. Уютно разговаривать и уютно молчать. Художник почти не принимал участия в беседе, ограничиваясь редкими "гм" и "угум". Но за этим сопением угадывались внимание и интерес. А если Адриану не хотелось болтать — он мог не раскрывать рта хоть до самого вечера, пока Лало не начинал вытирать кисти, намекая юному сеньору, что пора бы и по домам.

Лало ни о чем его не спрашивал. Ни об оценках в школе, ни о том, почему Адриан прогуливает классы, ни о друзьях, ни о том, сделаны ли уроки на завтра. Лишь однажды, в самый первый раз, сказал: "Не сидели бы вы тут, ваша милость. Краской надышитесь," — Адриан не двинулся с места, и больше художник не пытался его прогнать.

Голос у Лало был хриплый, будто сорванный, и совсем не подходил к его внешности. Наверное, это от того, что он целыми днями дышит краской. А еще Лало сильно хромал: Адриан видел его костыль, прислоненный к дверному косяку, и сам помогал художнику переставлять лесенку, на которой тот сидел, когда расписывал верхнюю часть стены. В гладких волосах Лало, стянутых на затылке лентой, не было седины, а на скуластом лице — ни единой морщины, и глаза — ясные, зоркие — были глазами юноши, а не старика. Не мог же такой молодой человек страдать ревматизмом? Наверное, сорвался с высоты, когда расписывал потолок в какой-нибудь церкви.

Иногда — когда Адриану не хотелось болтать — он пытался угадать, сколько Лало лет, и какое у него полное имя. Гонсало? Альваро? Или, может, Эладио, как у архиепископа Толедского, про которого он вычитал в книжке, в герцогской библиотеке? Спрашивать было бесполезно: все равно ничего, кроме "гм" и "угум" в ответ не услышишь.

Неуклюжая походка Лало напоминала Адриану про деда — про то, как дед надругался над племенем его матери, приказав отрубить пленным пятки и пальцы на ногах. И однажды он рассказал об этом художнику:

— Наверное, дед все же чувствовал себя виноватым. Он пожертвовал иезуитам много денег, у него тогда еще были деньги. Поэтому я и учусь в этой школе.

Лало сказал свое обычное "гм", и Адриан уже думал, что больше ничего он него не дождется, когда художник вдруг добавил:

— Я чанка. Метис. Из Пампачири. Перу, — и продолжил выписывать перо на тюрбане кордовского халифа.

То ли это было "не переживай, я никогда не знал твоего деда", то ли Лало впервые захотел рассказать ему что-то о себе. Как бы то ни было — это было приятно.

Мать говорила, что кисти и краски — это женские игрушки. Нет, не малярные кисти, конечно — а вот такие тонкие, пригодные, чтобы нарисовать и пушистое перышко, и едва заметный узор на платье, и тончайший, прозрачный рукав рубашки, которую вот-вот сорвут с юного мученика. Адриан бы и не сомневался, что в Перу все так же, что Лало — свой, марика. И волосы у него были длиннее, чем положено, и плечи — узкие, и руки — худые с тонкими, ловкими пальцами. Но каждый день, в один и тот же час, к художнику приходила женщина. Платье на ней было недорогое, без излишеств, волосы — уложены в самую простую прическу, но на служанку она не походила — даже несмотря на корзинку в руке. Она ставила корзинку на пол, у лесенки, на которой сидел Лало, и долго на него смотрела — а он смотрел на нее. Она была молода, эта женщина, и они с Лало были похожи. Сестра? Но сестры не смотрят так на братьев.

И Адриан неслышно выскальзывал из часовни, чтобы не смущать художника. А уходя из школы в компании Диего и друзей — встречал за воротами ту же женщину. Она ждала. И Адриан представлял, как сейчас к ней приковыляет Лало, тяжело опираясь на свой костыль, она подхватит его под локоть — и они побредут домой, где сядут за ужин. Хлеб, сыр, овощи, вряд ли мясо. И, может быть, на столе даже не будет скатерти — но за этим столом будет весело. И Лало будет долго-долго смотреть на свою женщину, а она — на него. И их дети будут смеяться, визжать, баловаться, и лезть друг к другу в тарелки. У них точно есть дети. Трое или четверо, мал мала меньше.

***

Сделав последний "стежок" на тунике Пелагия, художник оборвал свист, отложил кисти, вытер руки о фартук и потянулся за краюхой хлеба, оставшейся с обеда.

— Как ты сюда попал? В Мадрид. И к нам в школу, — спросил Адриан, усаживась рядом с ним на полу.

— Уммм... — Лало пожал плечами, впиваясь зубами в свой нехитрый полдник. — Надо расписать. Меня позвали.

— Отцы-иезуиты могли пригласить любого именитого мастера, нашей школе покровительствует сам король, — Адриан обрадовался внезапной словоохотливости метиса. — Почему ты? Перуанец?

— Королевское "извини", — Лало заглянул в корзинку, проверяя нет ли там еще чего.

— Королевское что? — удивленно заморгал Адриан. — Извинение? Но за что Его Величеству перед тобой извиняться?

— Мне должны пенсию, — художник засунул в рот остатки горбушки. — Дон Фелипе хлопотал. Но, говорит, пенсия — тем, кто служил, а я не служил. Мне нашли работу. Жалование. Хорошее жалование, ваша милость.

— Ты совершил подвиг ради короля, ради Испании, — ахнул Адриан. — А все, чем тебе отплатили — это возможность расписать нашу часовню? А про какого дона Фелипе ты говоришь?

— Подвиг, угум, — Лало отряхнул руки. — Помогите подняться, ваша милость. Надо работать, солнце уходит.

Теперь Адриан смотрел на художника совсем другими глазами. И на эту его увечную походку. Герой, пострадавший за короля. Но как, когда? Сколько же ему лет? Ведь ненамного старше...

Чтобы утишить собственное любопытство, он снова принялся болтать всякую чепуху. Так и у Лало работа будет спориться:

— А знаешь, у нас в Севилье, в Сан-Висенте, был дом, куда мне запрещали заглядывать. Даже одним глазком. Даже к воротам подходить.

— Угум? — откликнулся художник, смешивая краски.

— Именно! Что к солдатским казармам не велят ходить — это ясно дело. Когда в порту нельзя болтаться — тоже. А тут приличный квартал, богатый дом. И ведь не только мне запрещали — всем детям.

— Гм... — Лало вновь принялся водить кисточкой по стене.

— Удивительно, правда? Мы с ребятами все гадали, что там за страсти. У них — у этой семьи, что в том доме — двое сыновей в Индиях. Кажется, даже в Перу.

— Угум...

— Так мой приятель, Кабрера, врал, что у них в подвале несметные богатства. Золото, серебро и драгоценные камни.

— Пфф...

— Погоди, не просто богатства. В этом подвале дверь с особым замком, итальянский механик делал. Войти — любой может, а выйти — дудки! Войдешь, кинешься к сундукам, а дверь за тобой сама и захлопнется, замок щелкнет — и все, темнота.

— Угум!

— Честное-благородное! Ну, то есть, Кабрера божился, что так оно все и есть на самом деле. А чтобы выйти надо секретное слово знать, а его никто не знает, кроме обитателей дома. Так там, меж этих сундуков, и лежат скелеты воришек.

— Уммм?

— Почему скелеты? Да потому, что хозяева спускаются в подвал лишь раз в полгода-год, когда корабли из Индий приходят — чтобы новое золото в сундуки спрятать. А стены в подвале толстые. Покричит такой воришка, покричит — да и помрет с голоду, — на мгновение в часовне повисла тишина, только кисточка шуршала, касаясь то палитры, то штукатурки. — Ты тоже думаешь, что это ерунда?

— Ну-у... — протянул Лало.

— Вот и я думаю, — заверил художника Адриан. — Я всегда знал, что нет у них там никаких сокровищ. У них тааам... тайная тюрьма святой инквизиции! А в подвале — дыба и палач. Я даже Альбадана спашивал, правда ли у них там тюрьма, но он не сознавался. Да и кто в таком сознается?

Рука Лало дрогнула, оставив красное пятно на щеке Пелагия:

— Кто?

— Вот и я говорю, никто. И Альбадан молчал. Ведь если не молчать, то сам в такой тюрьме окажешься. Они и не жили потом в этом доме, он заложен был. Я думаю, трибунал его выкупил.

— Солнце ушло, ваша милость. Домой пора.

Адриан, молча, наблюдал, как торопливо собирается художник, как складывает кисти, не вытирая их о фартук, какими резкими вдруг стали его движения, как усилилась хромота. Потом растерянно шепнул:

— Но ведь она еще не пришла, твоя... жена. Она обычно приходит позже. Тебя проводить?

— Дойду, — Лало пристроил костыль под мышкой. — Дойду, ваша милость. Не тревожьтесь.

— Тогда до завтра? Нет, завтра у нас гимнастика, мы не в школе. До послезавтра?

Лало не обернулся — и даже свое обычное "угум" на прощание не сказал.

***

В часовне было пусто, тихо, пахло краской, пылью, затхлостью. Пятно на щеке Пелагия — все так же алело, словно кто-то залепил ему пощечину. Лало его не смыл. Здесь два дня никого не было.

Адриан прошелся, вздрагивая от звука собственных шагов, распахнул дверь пошире: в горле першило от запаха краски. Снова прошелся, остановился напротив Пелагия, виновато качнул головой:

— Прости, приятель, все про тебя забыли...

— Сын мой? — окликнули его с улицы.

— Отец Эрнандо? — теперь он не испугался, узнав голос наставника.

— Вот, где вы прячетесь, когда хотите увильнуть от занятий, — шутливо попенял ему отец Эрнандо. — Мне надо было догадаться раньше, — он вошел в часовню, приблизился, остановился в двух шагах от Адриана, близоруко щуря глаза. — Дитя мое, я помню, что вы всего месяц в школе. И помню, что вас растили не как идальго, а как... — монах запнулся, — самого настоящего дикаря, но в этом нет вашей вины. Знаю, вам тяжело, вы тоскуете по дому, по той свободе, которая у вас была прежде. Но поверьте, чем быстрее вы привыкнете к школьной дисциплине, тем легче вам будет. Вы ведь умный мальчик...

— Отец Эрнандо, где Лало? — перебил его Адриан.

— К-кто? — монах аж закашлялся от возмущения.

— Художник. Он рисовал здесь святого Пелагия.

— А... — отец Эрнандо внезапно смягчился. — Он болен. Ничего серьезного, но вернется, видимо, на будущей неделе.

— Отец, вы знаете, где он живет?

Отец Эрандо снял очки, протер их платочком, снова водрузил на нос и пристально посмотрел на своего ученика:

— Зачем вам?

— Мне нужно его проведать и извиниться. Кажется, я сильно его обидел в прошлую нашу встречу.

— В прошлую вашу встречу? — тон отца Эрнандо стал очень странным. — Что тут, вообще, происходит? О каких встречах вы говорите, сын мой?

— Ничего, — Адриан даже притопнул ногой от нетерпения. — Он рисует, а я развлекаю его разными байками, чтобы ему было не так одиноко.

— Чем-чем? — снова сощурился монах.

— Байками. Историями. Ну же, отец мой, мне правда нужно его навестить.

— Вот что, — отец Эрнандо сложил руки в молитвенном жесте. — Вы сейчас дадите мне слово идальго и доброго христианина, что больше не придете в эту часовню, пока здесь не будет закончен ремонт и она не будет освящена. И что больше не заговорите с этим художником. И что с завтрашнего дня не пропустите ни одного класса, даже самого скучного. Ну!

— Почему?.. — Адриан похолодел, предчувствуя грозу.

— Потому что ваш Лало — содомит и языческий жрец, — тихо, но твердо ответил монах. — А вас передали на мое попечение, чтобы отвратить от всего этого... от всего, к чему приучила вас Севилья.

— И коллегия наняла его расписывать часовню, зная это? — не поверил Адриан.

— Эта работа должна приблизить его ко Христу, — сухо промолвил отец Эрнандо. — После завоевания Гранады художникам-маврам тоже доверяли расписывать церкви. Идемте, сын мой. Идемте, у вас классы.

— Он говорил, что король виноват перед ним, что работа здесь — это попытка загладить вину, — Адриан в отчаянии ухватил наставника за рукав. — В чем была эта вина, отец мой?

— Он плохо говорит по-испански, дитя мое, — монах покачал головой и обнял Адриана за плечи. — Боюсь, вы просто неправильно его поняли. Идемте же.

***

Год спустя, когда Адриан уже совершенно освоился и в школе, и в городе и перестал, наконец, чувствовать себя совенком, выпавшим из гнезда и только-то и могущим, что пищать и гневно топорщить перья — Севилья вдруг решила напомнить ему о себе: гуляя по Пуэрта дель Соль в ярмарочный день, он нос к носу столкнулся с Хуаном де Альбаданом:

— Хуанико! Ты как тут?

— Дядька помер, — Альбадан шмыгнул носом, подумал и утер сопли рукавом. — Хуан-Батиста. От удара.

— Это тот, который в Перу? — Адриан наморщил лоб, вспоминая.

— Ну да, в Пампачири, — Альбадан вытащил платок и принялся оттирать рукав. — Отец, вот, приехал хлопотать о наследстве и меня с собой взял.

— Мне жаль, — Адриан опустил глаза, комкая запоздалые соболезнования.

— Мне тоже, — как-то по-взрослому рассудительно откликнулся Альбадан. — Он больше не пришлет денег. Хотя, может, теперь от нас перестанут шарахаться, как от прокаженных.

— Я никогда от тебя не шарахался, — возразил Адриан.

— Ты нет, другие — да, — Альбадан задумчиво уставился на размалеванную девицу, сидевшую напротив них, на ступенях Св. Филиппа. — До смешного доходит: меня ни в один севильский бордель не пускают.

— Так, может, это не из-за дядьки, а из-за возраста? — прыснул Адриан, припомнив замызганный рукав приятеля. — Как перестанешь мотать сопли на кулак, так сразу начнут пускать.

— Не, из-за дядьки, — не разделил его веселья Альбадан. — Я точно знаю. Мы все боялись, что он приедет. Он в каждом письме писал, что приедет, и мать всякий раз хваталась за сердце. А отец ее успокаивал: мол, не приедет. Он, мол, не ребенок и знает, что в Испании ему придется покончить с этими грязными играми. Тут, мол, не индейские дикари, с которыми так можно.

Перед глазами Адриана вдруг замаячила неуклюжая, перекошенная фигура Лало с костылем под мышкой. "Чанка. Метис. Из Пампачири".

— А как с дикарями можно? — пролепетал он, хватая ртом ноябрьский воздух, студеный, точно колодезная вода.

— Будто я знаю? — пожал плечами Альбадан. — Я лишь слышал, что отец так говорил.

— Дом, в доме — подвал, а в подвале — дыба и палач...

— Опять ты за свое, — разобиделся Альбадан. — Сто раз говорено: нет у нас там никакой дыбы и никогда не было.

Адриан обратил все в шутку и замахал девице со ступеней Св. Филиппа.

— Что, правда, можно? — зарделся Альбадан. — А сколько она берет? А как ее зовут?

— Солнышко, — улыбнулся Адриан. — Их тут всех зовут "солнышками".

***

Он не нарушил слова, данного отцу Эрнандо — и больше не приходил в часовню. А после классов — торопил Диего домой, чтобы случайно не встретиться с художником или его женщиной. Не потому, что был таким уж послушным ребенком, а потому, что чувствовал смутную вину — хоть и сам не знал, за что.

Он потом искал Лало в Мадриде — когда город стал ему близким, понятным и почти родным. Когда у него завелись такие знакомства, о которых отцу Эрнандо и герцогу Альба не стоило знать. Но кого бы Адриан ни спрашивал — никто не слышал о художнике-метисе с костылем. То ли Лало уехал, едва закончив роспись, то ли не желал, чтобы его нашли. А Мадрид умел хранить секреты — не хуже Севильи.

Отредактировано Луис де Толедо (Вчера 20:41:38)