— Каракуз! В кофейне Альфаси сегодня показывают Каракуза!

— Что ставят? — окликнул мальчишку Эмин-челеби.

— Не знаю, — отмахнулся маленький оборванец. — Какая разница, — и побежал дальше, делясь новостями с прохожими: — Каракуз! В Тунис приехал Каракуз, — его серая рубашонка надулась на ветру, как парус: — Каракуз! Кофейня Альфаси! Сегодня вечером!

Эта картина так напоминала родной Мадрид, что у Луиса заныло под ребрами. Только дома кричали бы: «Сегодня ставят Лопе». И, действительно, какая разница, что ставят, если это пьеса Феникса?

— Кто такой Каракуз? — он через силу улыбнулся, старясь, чтобы Эмин не заметил тоски в его глазах. А то еще расспрашивать начнет. А что Луис мог ему ответить? «Домой хочу»?

— Карагёз, — поправил Эмин. — Вечером увидишь. Только не говори никому, что я водил тебя на «Карагёза».

— Почему? — удивился Луис. — Что там такого, чего я еще не видел.

— «Карагёза» любит простонародье, — Эмин заметно смутился, даже лицо у него слегка порозовело. — Но это и моя тайная слабость. Словом, увидишь — поймешь.

Луис пожал плечами: Карагёз — так Карагёз. Почему бы не сходить ради разнообразия. Они с Эмином жили в Тунисе уже полмесяца, а он толком нигде не бывал. Утром Эмин водил его к очередному лекарю, днем было слишком жарко, чтобы гулять, и все послеобеденное время они посвящали урокам каллиграфии, чтению или просто ленивому отдыху. Слоняться по улицам вечером, в темноте, было слишком опасно, а отдых к кофейне Луиса не прельщал.

Когда Эмин сообщил, что купил ему целых три месяца свободы и что они уезжают в столицу, он только усмехнулся: свобода — это подняться на корабельную палубу, уплыть домой, вновь ступить на испанский берег, обнять бабушку. Вот, что такое свобода. А это — так, короткая прогулка галерника во время стоянки. Глоток чистого воздуха, после которого вновь придется дышать смрадом. Понимал ли это Эмин? Наверное, понимал. И все же Луис не смог ему отказать, зная, что на этот «глоток воздуха» Эмин, должно быть, истратил все свое немногое состояние.

Он боялся, конечно, что в Тунисе Эмин будет уговаривать его сделаться турком. Может быть, даже отведет к кади и просто велит произнести шахаду. Но Эмин ни разу не заговорил с ним о перемене веры. Зато ежедневно водил его к лекарям и аптекарям. Доктора говорили мудреные вещи, которые Луис едва понимал, хотя, стараниями Эмина, уже неплохо знал и арабский, и турецкий. Но догадывался, что ничего нового не услышит: евнуха не сделать мужчиной. И лекарь-иудей, которого они посетили сегодня, только подтвердил его сомнения. Доктор свободно изъяснялся по-испански, был не в меру говорлив и напутствовал Луиса множеством советов, которые тот сто раз уже слышал от дона Хайме: не перегреваться на солнце, но и не мерзнуть, не есть острого, не пить кофе и тем более крепких напитков, а пить больше чистой воды и так далее и тому подобное.

— Это не лечится? — спросил Эмин напоследок.

И доктор покачал головой:

— Увы, нет, господин. Извечная беда евнухов. За свою долгую практику я не встретил ни одного, кто после операции был бы полностью здоров. Скопец — все равно, что новобрачная: чуть что — сразу простуда и воспаление. С ним бережней надо...

Эмин, кажется, расстроился. Или подумал, что Луис расстроился — потому, наверное, и решил сводить его вечером на представление. А Луиса не обидело даже сравнение с новобрачной. Что уж там... И лекарь, разумеется, обо всем догадался, иначе не стал бы просить Эмина обходиться с ним бережней.

Доктор не мог знать, конечно, что Эмин был самым осторожным и внимательным из тех, кто платил за него рябому Амету. И что шрамы и синяки на его теле оставили другие руки. Но все равно — лучше уж шрамы и синяки, чем ласка и забота Эмина. Потому что от этой заботы Луис таял, как масло на сковороде, и ничего не мог с собой поделать.

***

Кофейня Альфаси мало чем отличалась от кофейни рябого Амета — разве что была просторнее и чище. Да еще на помосте, где обычно сидели музыканты и плясали танцоры — была установлена деревянная рама, затянутая белой шелковой тканью. А так — те же лица, те же ухмылки, те же выкрики, тот же чад от масляных ламп и тот же звон падающих на медный поднос монет. Словно Луис и не уезжал из Бизерты.

Эмин, верно, заметил, как ему неуютно, и поспешил заказать им угощение. Но стоило Луису осушить одну чашку, как его приятель отодвинул кувшин, будто это был арак, а не розовая вода с сахаром:

— Оставь на потом, — посоветовал он, вновь смущаясь, и объяснил: — Сегодня ты будешь так смеяться, что у тебя пересохнет в горле. На «Карагёзе» иначе не бывает.

Луис вспыхнул: конечно, дело было не в пересохшем горле, просто Эмин с его стамбульским воспитанием и привычкой говорить экивоками не мог сказать об этом прямо.

— Не буду я смеяться, — проворчал он. — Может, мне этот «Карагёз» еще не понравится.

— Тссс, — Эмин поднес палец к губам, а потом указал на помост. — Смотри.

И, правда, пока они спорили, лампы в кофейне погасли, и только белое полотно таинственно светилось.

— Что это... — прошептал Луис, но продолжить не успел, потому что на полотне вдруг возник домик с черепичной крышей, и еще один — с чахлым деревцем под окном. А между домами — повисло что-то вроде детской люльки.

— Качели, — Эмин захлопал в ладоши, как ребенок. — Они ставят «Качели».

Луис не понял, кто «они»: он никого не видел и не мог взять в толк, как на полотне возникают яркие цветные картинки. Зазвенел бубен, запела флейта — и во дворике между двумя домами появилась новая фигура — магометанин с острой бородкой. Мелькнула тень человеческой руки — и Луис догадался: кукольник был там, за рамой. Это ведь были куклы: плоские, странные, но куклы. У них шевелились руки и ноги — совсем, как у испанских марионеток.

Магометанин затянул тоскливую песню, и на его зов выглянул другой — сутулый цыган-лудильщик со своими инструметами. Луис сразу его узнал: такие ходили и по мадридским улицам, только что тюрбанов не носили.

— Карагёз, — шепотом пояснил Эмин. — А тот первый — его друг, Хаджи Айвад.

Карагёз с Хаджи Айвадом немного поспорили, Луис не до конца понял о чем, а Эмин не успевал ему переводить, только фыркал:

— Это очень смешно, я тебе потом объясню, — и, действительно, турки за соседними столами аж подвывали от смеха.

Представление шло своим чередом, сопровождаемое новыми и новыми взрывами хохота. На полотне возникали самые разные персонажи: закутанная дама, солдат с ятаганом за поясом и даже карлик — и всех их Карагёз качал в той люльке, которую Эмин назвал «качелями».

Наверное, это была ярмарка или что-то вроде того, с обычными ярмарочными забавами. И Луис уже ждал, когда покажется ручной медведь: у цыгана просто обязан быть ручной медведь или хотя бы мартышка — в пестром костюмчике и шутовском колпаке. Но вместо мартышки появился иудей. Его Луис тоже сразу узнал: он словно был списан с доктора, у которого они были утром. И борода, и шапочка, и голос! И даже пел он по-испански.

Иудей тоже забрался на качели, не переставая спорить с Карагёзом о цене (наконец-то Луис начал понимать хоть что-то):

— Двадцать медяков! Можно подумать, я эти качели у тебя покупаю!

А цыган принялся его раскачивать, не уступая ни мангира:

— Сказано «двадцать» — будь добр плати двадцать или слезай, — они торговались и торговались, а качели — знай себе раскачивались, все сильнее и сильнее, пока иудей не кувыркнулся на землю.

— Соломон? — озадаченно спросил Карагёз.

Но иудей лежал, смешно задрав ноги выше головы, и не издал ни звука.

— Соломон?

— Он умер? — шепнул Луис Эмину, но турок вновь поднес палец к губам.

Карагёз куда-то убежал, а вместо него появилась похоронная процессия с убитой горем вдовой, закутанной в черное, и ревущим в три ручья малышом. Тело иудея плюхнули на носилки, даже не позаботившись придать ему более достойную позу, и медленно двинулись на кладбище — под заунывную песню.

— Они молятся, — подсказал Эмин.

— Они не молятся, — Луис прыснул, едва сдерживаясь, чтобы не захохотать в голос. — Ты только вслушайся: их раввин поет про салат из редиски, а хор вместо «Амен» отвечает какой-то похожей бессмыслицей.

Иудеи пели совершенно дурацкую застольную песенку, но Луису почему-то стало смешно до колик в животе — может быть, потому что теперь он понимал почти каждое слово.

А потом снова прибежал Карагёз, распугал толпу на кладбище, снял иудея с носилок, уложил на землю — и сам улегся рядом. И они долго лежали, глядя в небо, пока иудей не поднял голову. Цыган разразился бранью, иудей тут же притворился мертвым — и опять воцарилась тишина, нарушаемая лишь вздохами цыгана да сдавленным смехом зрителей. Потом Карагёз зачем-то перевернул иудея лицом вниз и сам лег носом в землю — а хитрый жид, улучив момент, неслышно поднялся, пнул цыгана — и кинулся наутек.

— Аааааа! — темноту наполнил единодушный рев, стон, грохот: турки хлопали ладонями по столам, а в дальнем углу кто-то аж икал от смеха.

Все декорации пропали с полотна, и вместо них возникла цыганка, исполнившая веселый танец, и руки и ноги у нее гнулись, будто она была живой. А потом зажгли свет — и тени исчезли.

Луис моргал, прикрывая глаза ладонью, пил свою розовую воду: Эмин оказался прав, в горле у него здорово пересохло. И едва не упустил момент, когда из-за полотна вышли кукольники: старик в засаленной шапчонке и потрепанном халате и мальчик с коробом — не старше самого Луиса.

— Эй, жиденок, бросай своих кукол, иди к нам! Угощаем! — позвали сразу несколько голосов, и ученик метнул на своего учителя быстрый взгляд. Тот пожал плечами, и Луис отвел глаза: Тунис ничем не отличался от Бизерты.

***

— Тебе понравилось? — с надеждой спросил Эмин, когда они спешили домой по темным, петляющим улочкам.

— Хорошо, что этот иудей выжил, — вздохнул Луис, сам не зная почему. — Было бы грустно, если бы он расшибся насмерть, — ночной воздух приятно холодил лицо, и какое-то время они с Эмином оба молчали, наслаждаясь короткой прогулкой. — Я только не понял, зачем они с цыганом лежали на земле.

— Может, они просто друзья? — задумчиво обронил Эмин.

— Друзья — как мы с тобой? — с подозрением спросил Луис, и турок потянулся к нему с всегдашней своей присказкой:

— Если бы у меня был сын, я бы хотел, чтобы он был похож на тебя.

— Сыновей так не целуют, Эмин-челеби, — попенял ему Луис, но не отстранился. Они уже поднимались по ступеням дома, который снимали в Тунисе, и он хорошо понимал, чем закончится этот — неожиданно приятный — вечер. И спорить с Эмином у него сегодня уже не было сил. Впрочем, как и всегда.

— Ай, вечно у тебя найдется, что возразить... — посетовал Эмин, и дверь за ними затворилась.

Отредактировано Луис де Толедо (2026-10-14 22:28:33)