Чтобы докатить пустой бочонок от самых Мясных ворот до портняжной мастерской на Санта-Мария-ла-Бланка, Адриану пришлось изрядно попотеть и попыхтеть. Не то, чтобы бочонок был так уж тяжел, а дорога — слишком длинна, просто он торопился. Надо было узнать, что Нуньесу понадобилось от сеньора Кабреры. Ясно, что ничего хорошего — с хорошими новостями не приходят ни свет ни заря, да еще в компании отца-инквизитора. И чего этот Нуньес вообще тут забыл, сидел бы в своем Овьедо. Будто в Севилье портных мало? Не мало, один сеньор Кабрера чего стоит, знатные господа только у него и одеваются. Так нет, свалился на голову — со всем семейством, с дочерьми этими, врединами. Еще и мастерскую по соседству открыл... Уф-ф...

От бочонка воняло прогорклой солониной, и Адриан знал, что весь пропитается этим запахом — с головы до ног, и Паула опять будет грозиться, что выстирает его вместе с платьем — в семи водах с щелоком. А если еще мясник придет требовать бочонок назад, ой-ёй... Но все это сейчас было не важно — важно было, чтобы ставни мастерской не затворили, пока он бегал.

К счастью, по дороге ему не встретился никто из отцовских знакомых, не отчитал и не отправил домой: город только просыпался, ворочался, потягивался, наслаждаясь недолгой утренней прохладой. А ранним пташкам и тем, кто, напротив, спешил нырнуть в постель после ночи за карточным столом — дела не было до марики с бочонком.

И, к счастью, те в мастерской, видно, не хотели лишать себя и без того скудного утреннего света — ставни были открыты. Прикатив бочонок, Адриан поставил его вверх дном, и — гоп — одним легким движением очутился под окном. Считай — в первом ряду, у самой сцены: все отлично видно и слышно. А главное, его самого не видно: толстый монах-доминиканец сидел спиной к нему. Риоха? Вот дела! Они ведь оба этой ночью были на пирушке в «Доме Пилата», и гости разошлись не более часа назад. Когда только успел?

По-хорошему, надо было оббежать дом — окна жилой части выходили на другую сторону — и докричаться до младшего Кабреры, разбудить, сказать, что за его дедом пришли.

Но пока Кабреру добудишься... Адриан тихонько вздохнул и замер, стараясь не упустить ни слова.

***

— Вот, полюбуйтесь, отец мой, — Нуньес протянул монаху тряпичную куклу, брезгливо держа ее двумя пальцами за нитяные волосы. — Вот такую пакость он моим девочкам подарил. Глянешь — в дрожь бросает.

Отец Франсиско де Риоха рассеянно покивал, черкнул что-то в своей тетрадке и присовокупил улику к прочим — еще трем таким же куколкам, рядком лежащим на портновском столе. Все они были в нарядных платьишках и белых передничках. Большеглазые, с ярким румянцем на щеках. Можно было бы сказать — миленькие, если бы не одна пугающая деталь: ни у одной из них не было рта. Словно мастер поленился сделать каких-то два стежка, обозначить улыбку. Выглядело это, и правда, жутковато.

— Твоя работа? — монах поднял глаза на обвиняемого, лохматого паренька, сидевшего на табурете напротив.

— Э-о-а, — согласно кивнул тот и заулыбался.

— Девочкам, — перевел «слова» своего ученика портной, стоявший поодаль. И так немолодой, сутулый, с вечно хмурым выражением лица — за прошедшие полчаса он как будто постарел лет на десять.

— Значит, ты не отрицаешь, что подарил куклу дочкам сеньора Нуньеса? — уточнил отец Франсиско. — И вы не отрицаете, сеньор Кабрера?

Портной только развел руками, а его ученик снова пропел уже знакомую монаху песенку: «Э-о-а».

— Ну, я же говорил! — закипятился Нуньес. — Эй, индеец, не подпускай своего недоумка к моим девочкам. Еще раз увижу: не посмотрю, что он дурак, кости переломаю.

— Не надо никому ломать кости, — мягко заметил отец Франсиско. — Вы, сеньор Нуньес, сами обратились в трибунал, вот и позвольте мне заняться моими обязанностями.

Истец поспешно закивал: понял, мол, не смею мешать. Кабрера судорожно вздохнул, сцепил пальцы в замок, глядя куда-то в окно, поверх чужих голов, и лишь мальчишка продолжал безмятежно улыбаться, покачиваясь на табурете — и отец Франсиско внезапно осознал: парню просто не хватало ума, чтобы бояться. Монах в белой сутане был для него всего лишь еще одним святым отцом из многих, коих он видел на улице и в церкви.

— Итак, повторим, — отец Франсиско сверился со своими записями: — Тебя зовут Томас де Сан-Хосе, тебе шестнадцать лет, и ты ученик сеньора Кабреры?

— А-и-о, — поправил обвиняемый, а ведь, казалось, совсем не слушает.

— Он говорит: «Томасито», — вмешался Кабрера. — Да вы же его знаете, отец мой. Вы всех нас знаете. И супружница моя каждое воскресенье к мессе ходит, и я, грешный, ежегодно деньги вашему монастырю жертвую. Сумма не велика, но чем богаты. А сеньор Нуньес — здесь человек новый. Порядков наших не знает...

— Ваши порядки — это когда такой бугай лезет к восьмилетним крошкам? — взъярился Нуньес.

— Да какой он бугай?! — Кабрера схватил в углу длинную линейку и бросился к столу, кажется, всерьез намереваясь поколотить Нуньеса. — Дунь на него — рассыпется. Поклеп это, отец мой, как есть поклеп. У Томасито на такие дела мозгов не хватит.

— А мозгов для этого и не надо, — азартно парировал Нуньес.

— Он чище младенца, — не уступал Кабрера. — Вон, одни куколки на уме.

— Да-да, куколки. Только живые, лет восьми.

— За девками своими лучше следи! — рявкнул индеец, замахиваясь линейкой. — Чтобы я их у себя на крыльце больше не видел.

— Ах, вот как мы заговорили, сеньор Кабрера? — попятился Нуньес. — Ах, вот как? Значит, не так уж чист ваш младенец?

Отец Франсиско с интересом наблюдал за Томасито. Парень будто бы не видел и не слышал ссоры — не попытался сказать ни слова в свою защиту, не вздрогнул, когда у него перед глазами мелькнула линейка. Только раскачиваться стал сильнее — и улыбка на его губах превратилась в болезненную гримасу.

— Почему у них нет рта? У кукол? — шепнул монах. И удивительно — Томасито замер. И оба портных тоже притихли. Нуньес забормотал что-то про индейское колдовство и божков, про наказ девочкам молчать. Кабрера покрепче сжал линейку, а Томасито обвел всех недоуменным взглядом и похлопал себя по губам, а потом снова улыбнулся.

— Они немые, как и ты? — переспросил отец Франсиско. — Ты удивляешься, как мы раньше не догадались? — парень радостно закивал, и монах вздохнул, захлопывая тетрадь: — Ну, вот и все, сеньор Нуньес, и никакого колдовства.

— Но как же... — растерялся тот. — Ведь Священный трибунал обещал мне помочь.

— Вам помогли, сын мой, — заверил его отец Франсиско. — Помогли избавиться от опасного заблуждения и обрести покой.

— Но...

— Сын мой, — монах укоризненно покачал головой, — вы едва не взяли на душу грех лжесвидетельства. А это тяжкий грех. Теперь, когда все прояснилось, возблагодарите Создателя...

— Но он крутился возле моих дочек, — вяло запротестовал Нуньес. — Играл с ними в слепую курицу. Куклу им эту подарил, богомерзкую.

— А, это не к нам, — вдруг улыбнулся отец Франсиско. — Если вам так претит эта дружба, попробуйте договориться с сеньором Кабрерой. И с дочерьми поговорите.

— Я дойду до алькальда! — вновь обрел решимость Нуньес. — Я найду управу! Опасный безумец бродит по городу, а все сидят, сложа руки.

— Идите, — согласился отец Франсиско. — Только берегитесь, как бы вас не подняли на смех, сеньор Нуньес. Или хуже того — не решили, что вы пытаетесь избавиться от более успешного собрата по ремеслу. Вы ведь, и правда, новый человек в Севилье, приехали с севера, — монах снова улыбнулся. — А Томасито тут все с пеленок знают. И знают, что он мухи не обидит. Большой ребенок — с золотым сердцем и золотыми руками.

Нуньес фыркнул, рванулся к двери, но уже на пороге обернулся:

— Дурак-то дурак, а глаза умные, хитрые. Я найду управу, вы у меня все вот где будете, — он сжал кулак, погразил Кабрере с учеником — и был таков.

— А глаза у тебя, и в самом деле, умные, — отец Франсиско заглянул в лицо Томасито. — Хотел бы я знать, о чем ты думаешь.

— Да ни о чем он не думает, — портной, досадуя, огрел ученика линейкой по спине раз, другой, третий. — Глупости одни на уме: куколки, прыгалки, жмурки, будто шесть лет, дураку, а не шестнадцать, — парень обиженно завыл: глухо, без слез, на одной ноте, так может выть собака, но люди так не плачут. Отец Франсиско изменился в лице, но мастер и сам уже опомнился: — Ладно, ладно, не реви, — он примирительно похлопал Томасито по плечу. — Просто я за тебя испугался. Хватит слезы лить, работать надо. Нам с тобой через час идти к сеньору графу, нести платье на примерку. Ах, Нуньес, что б его, весь день теперь наперекосяк!

Кабрера нашел на полке сверток и разложил на столе почти готовый, расшитый серебром камзол синего бархата — такого темного, что он казался черным. Это было щегольство совершенно особого рода — позволить себе чуть отступить от моды, оставаясь при этом в рамках хорошего вкуса.

Мастер задумался:

— Их милость хочет пуговицы, не крючки. Вот, не знаю, какие. Серебро?

— Ууууг, — гортанно откликнулся Томасито, поднимаясь с табурета.

— А ты прав, жемчуг, — согласился Кабрера. — Серебро тут не будет смотреться. Иди наметь петли.

— Это нельзя так оставлять, — отец Франсиско тоже поднялся с табурета, пытаясь вернуть беседу в прежнее русло. — Сеньор Нуньес прав в одном: есть идиоты, у которых уродство написано на лбу. А Томасито красив, и вид у него умный, даже слишком.

— Пока рот не откроет, — хмыкнул портной, ища пуговицы в ящичке.

— Спрос с него будет, как со здорового, сеньор Кабрера... Если что...

— Если что? — индеец почти отшвырнул ящичек. — Вы что же, ваша милость, поверили этому проходимцу Нуньесу? Да моя горничная-дуреха на Пасху поцеловала Томасито в щечку. В щечку, отец мой, не в губы. Так он неделю рыдал и на исповедь по три раза на дню бегал. А вы говорите: «Если что»!

— Это мы знаем, — посетовал отец Франсиско. — А такие, как сеньор Нуньес, пока разберутся, уже прибить успеют. Может, Томасито пожить у нас в монастыре, временно? А то ведь, правда, поколотят, — Кабрера ошарашенно уставился на монаха, и тот поспешил продолжить: — Не в тюрьме, в монастыре, сеньор Кабрера. О нем позаботятся наилучшим образом.

Портной снова ссутулился и даже как-то поник:

— Так-то оно так, да ведь я почти без глаз. Вон, даже пуговицы найти не могу, — он устало махнул рукой. — Томасито уже сам и кроит, и сметывает, и шьет, и гладит. Я только подсказываю, как лучше. Сын не в меня пошел, ни на что не годится, а внук еще мал. Если Томасито не будет — хоть мастерскую закрывай.

Отец Франсиско вздохнул, глядя, как пальцы идиота порхают над синим бархатом — точно бабочки над диковинным цветком:

— Он хоть что-то получит после этого заказа?

— В воскресенье куплю ему миндального печенья, побалую, — проворчал Кабрера, обретая прежнюю уверенность.

— Ладно, — отец Франсиско с трудом подавил зевок. — Пойду и я, сеньор Кабрера. Всю ночь провел в молитве и бдении и, признаться, невероятно хочу спать. А еще ведь отчет...

За спиной у него вдруг что-то фыркнуло, завизжало, грохнуло, покатилось, зашипело и застучало каблуками, убегая по улице.

Монах обернулся, но за окном было обычное севильское утро, и покой горожан, кажется, ничто не нарушало.

— О-аа, — напевно пояснил Томасито, не поднимая головы от шитья.

— Ах, да, — вспомнил Кабрера. — Сова. Сипуха у нас на чердаке поселилась. Мы ее не гоним: мышей ловит, все польза.

— Ну-ну, — кивнул отец Франсиско, прощаясь. — Громко же она топает.

Отредактировано Rotondis (2026-07-14 12:19:53)

Поздняя осень 1594 года

Ножницы пощёлкивают над твоей головой, будто перерезая одную за другой последние нити, связывавшие тебя с Бельевой улицей.

Тебе говорят, что это ещё не постриг — всего лишь первая тонзура, и ни к чему она тебя не обязывает. Но ты знаешь, что обратной дороги не будет. Вернее, ее уже нет — с тех пор, как карета без герба, прогромыхав по Лодочному мосту, отвезла тебя в Триану. Ты допроказничался, добедокурился — тебя забрала Святая Анна. Святая Анна... и Святой Доминик.

Звуки молитв, запах ладана кружат голову. Ты закрываешь глаза и представляешь, что вернулся домой. Не насовсем, так, погостить. Нет, половина соседей точно покатится со смеху: «Гляди, Риоху забрили!» — и каждый второй будет норовить снять с тебя пилеолус и потыкать в твою лысую макушку пальцем: «Риоха, как голова? Не мёрзнет?» А кто-то вообще с тобой расплюется и не подаст тебе руки. На Бельевой улице «псам Господним» рады не больше, чем альгвасилам.

Отец не хотел этого. Ты тоже. Но в противном случае тебе бы сейчас брили голову перед отправкой на галеру. Скорее всего. А, может, и брить бы было нечего, потому что эту самую голову с тебя бы сняли раньше. И, право, тонзура — небольшая плата за жизнь и относительную свободу. А ещё, — утешаешь ты себя, — у твоей семьи будет собственный доминиканец: не пригодится ли им это когда-нибудь?

У отца с матерью вас уже шестеро. Бернардино по весне сбежал с солдатами. Сам увязался или сманили его, кто ж знает? Видели только, что он крутился возле солдатских казарм, а потом пропал. И вестей от него нет — так же, как от Игнасио. Теперь перед сном ты молишься уже за двоих. А маленькая сестричка, которую мама — давно ещё, два года назад — носила в животе, родилась мёртвой. Не было ли в этом твоей вины? Как бы то ни было, с тех пор ты стараешься не огорчать родных.

Ты вообще сильно изменился. Больше не тараторишь, не кричишь и не бегаешь сломя голову. И через заборы не лазишь — в сутане-то несподручно. Да и не хочется, если честно. Ты говоришь тихо, ходишь степенно, по-монашески. На Бельевой улице сказали бы «по-бабьи».

Наверное, ты просто вырос... и раздобрел, что скрывать. Не на монастырских трапезах, конечно — у тебя есть покровители, которые минимум дважды в неделю приглашают тебя отужинать. Иногда эти ужины плавно перетекают в завтрак. А ты, оказывается, склонен к полноте, если нормально ешь.

У однокашников ты заслужил гадкое прозвище: все ведь знают отчего хористы полнеют, да? И отчего голос у них не ломается? Но любого обидчика ты буквально можешь задавить, и связываться с тобой всерьёз — не рискуют.

Да и враки все это. Ты знаешь: ещё пара лет — и голос у тебя сломается, и усы пойдут расти — буйно, словно трава после хорошего дождя, и... и девушки станут нравиться. Другие мальчики уже заглядываются с хоров на прихожанок — а потом спят беспокойно, ворочаясь, пинаясь и лягаясь. И вид у них за завтраком — самый покаянный, и кусок им в горло не лезет. Тебе пока незнакомо сердечное томление. Иногда ты даже думаешь, что тебе будет очень легко соблюдать обет безбрачия.

Голова у тебя занята другим: ты, как внезапно выяснилось, совсем не глуп. Тебе достаточно один раз послушать учителя, чтобы запомнить то, над чем другие корпят часами. И если восьми лет от роду ты не знал даже букв и был в классе среди отстающих, то теперь тебе предлагают брать уроки древнееврейского, потому что латынь и греческий — для тебя плёвое дело. Твои сочинения хвалит сам ректор. А вот риторика даётся тебе хуже: на публике ты мямлишь, запинаешься и путаешь окончания латинских слов. Приходится часами репетировать выступления перед зеркалом — дома у дона Педро де Гусмана, одного из твоих покровителей.

Но иногда ты просто стоишь перед зеркалом, забывая про монолог и... пялишься на себя. Девушки тебе не снятся, а вот лицо Эскасены ты помнишь до сих пор. Грех ли это?

С Эскасены, в общем-то, все и началось. И с того злополучного свёртка...