— Господин барон, — весело окликнули его из-за приоткрытой двери, — в мясной лавке окорок не берите, только грудинку. Да не забудьте потом зайти к зеленщику. Сами-то справитесь, али вашей милости помощь нужна?

— Справлюсь, Луизон, — беззлобно усмехнулся Эмиль. Он давно привык, что его фамилия вызывает у французов или оторопь, или смех. — А к кондитерам зайти?

— А зайдите, — на потном лице кухарки появилась гримаса, которая, вероятно, должна была означать игривую улыбку. — Коли принесете пирожных и на нашу долю, то вечерком посидим на кухне. У меня бутылочка припрятана, початая, правда, но хуже она от этого не стала.

Эмиль согласно кивнул и сбежал по ступеням: деньги на лишние пирожные у него были, накануне он получил жалование. Родригесы не могли платить ему так щедро, как его прежняя хозяйка. Но почему бы не побаловать себя сладким хоть раз в месяц?

Осенний день выдался погожим, небо было высоким и синим-синим, а листья каштанов золотились в солнечном свете. Эмиль вдохнул полной грудью: в такие дни он любил Париж, забывая о том, что этот город умеет быть и совсем другим: холодным, слякотным, неприветливым.

Пять лет тому назад, добравшись до столицы и помыкавшись неделю-другую в поисках работы, он нашел-таки место в кабаке, в студенческом квартале. Сперва ему доверяли только черную работу: колоть дрова, топить очаг и выгребать остывшую золу, посуду мыть, овощи чистить, но как только он выучился сносно понимать парижский выговор, кабатчик позволил ему ходить на рынок и даже разносить тарелки гостям. Казалось, дела пошли на лад, но тут, как на зло, Эмиль приболел. Несерьезно, живот скрутило. И все бы ничего, но кабацкая девчонка, Аннетт, ночью полезла к нему под одеяло — согреть и приласкать больного. Разворошила всю постель, а как почуяла, что у него рубашка мокрая и кровью пахнет — заголосила на весь дом. Эмиль тогда едва ее успокоил. И, вроде, Аннетт поверила, что это у него геморрой, но все равно он чувствовал себя не в своей тарелке и решил при первой возможности подыскать другое место, хоть и жаль было уходить. До слез жаль.

Возможность представилась неожиданно скоро. Промозглым мартовским вечером — бывают такие вечера в начале весны, когда зима никак не хочет отступать — в кабак заглянул молодой дворянин, щеголеватый военный, с лихо закрученными усами, с южным, лабурданским выговором и — внезапно — итальянской фамилией. Друзья — а он пришел с целой компанией друзей — называли его Ротонди. Эмиль принес молодежи вина, потом ужин. Они, услышав его гасконский акцент, спросили, кто он и откуда. Слово за слово, шутка за прибауткой — и как-то так получилось, что тем же вечером Эмиль ушел из кабака слугой господина Анри де Ротонди, солдата Наваррского полка.

Но Эмиль не был бы самим собой, если бы... если бы зажил дальше тихой мирной жизнью обывателя. Прошел всего лишь месяц, может, полтора — и его снова скрутило. Хозяин не стал его слушать и пошел за лекарем. Сам пошел. Побежал даже. А когда они с лекарем вернулись, Эмиль не стал врать и выложил все, как на духу. С самого своего детства и до того, как в Париж пришел. Только про Доминика не стал рассказывать, ни к чему оно было.

Удивительно, но хозяин даже будто обрадовался: "Женщина, которая как мужчина!" — и стал о чем-то шушукаться с лекарем. Эмиль подумал тогда, что, может, господин де Ротонди — вроде его Матье. Итальянец, все же. Но спустя неделю, когда Эмиль выздоровел, хозяин велел ему собраться и идти за ним, они миновали квартал-другой — Эмиль тогда еще плохо знал названия парижских улиц — зашли в добротный дом, поднялись по лестнице и оказались в просторной, светлой квартире. Господин де Ротонди сердечно поздоровался с хозяином этой квартиры — таким же смуглым и черноволосым итальянцем, смутно на него похожим, только постарше. И они ушли разговаривать в кабинет. А Эмиль остался ждать в передней, в обществе тощего, бледного, как моль, мальчика-лакея.

А потом в кабинете стали кричать: "Анри, за кого ты меня принимаешь? За Буаробера?" И еще: "Давно ли ты сделался сводней?" и "Кто дал тебе право лезть в мою постель?!" И еще посыпались проклятия на итальянском и на каком-то другом, грубом языке, которого Эмиль не знал. Кто такой Буаробер, Эмиль тоже не знал, но вот про сводню и про постель ему совсем не понравилось, и в голову лезли самые нехорошие догадки.

Потом господа вышли, оба раскрасневшиеся после ссоры, и видно, что раздосадованные. Но господин де Ротонди обнял хозяина дома на прощание и назвал его братом. А тот в ответ назвал его малышом. Дорóгой Эмиль спросил хозяина, сильно ли они с братом повздорили и не из-за него ли? А тот вдруг рассмеялся: "Не берите в голову, Барон! У Франсуа просто такая манера разговаривать".

Господин Франсуа де Ротонди пришел к ним на следующий день. Вернее, лично к Эмилю. И принялся расспрашивать: умеет ли он читать и писать, какие языки знает и готов ли к службе в приличном доме. Эмиль усмехнулся:
— А этот неприличный, что ли?
И господин Ротонди-старший тоже усмехнулся:
— Я говорю о службе даме, настоящей принцессе.
Они еще поговорили по-итальянски, по-кастильски, и на латыни, и Эмиль даже исправил несколько ошибок, которые допустил Ротонди. Ни в какую принцессу он, конечно, не поверил. Но еще час спустя к ним пришел портной, снявший с Эмиля мерки, а на другое утро — ему прислали новенький строгий костюм по испанской моде, куда красивее его собственного, и записку с требованием быть готовым к семи часам вечера. Затевалось что-то восхитительно нехорошее. Что-то сродни тому, что он когда-то сделал по просьбе Доминика. Эмиль это печенками чувствовал.

В семь часов, как и было условлено, господин Франсуа де Ротонди за ним заехал, и они отправились на какой-то прием, где собрались одни поэты. Эмиль в этом ничего не понимал и не знал, куда себя девать, а его спутник весь вечер прошептался и прохихикал с хозяйкой дома — удивительно некрасивой, согбенной дамой в летах. И, когда гости стали расходиться, она вдруг подозвала Эмиля: "Скажи, ты не чихаешь от кошачей шерсти и не боишься царапин от когтей?" — Ротонди расхохотался, а Эмиль... Эмиль стал слугой Анриетт де Роган.

Прощаясь с итальянцем на крыльце, он тоскливо спросил:

— И что мне теперь делать? — подозревая, что не все тут чисто.
— Ничего, — белозубо улыбнулся Ротонди. — Служи на совесть. Да не забывай раз в две недели заглядывать к лекарю, сеньору Гарсиа. Мы с братом, знаешь ли, беспокоимся о твоем здоровье.

При госпоже Эмилю жилось вольготно. Впервые, после того, как он уехал из Тарба, ему не приходилось таиться и врать о своей природе: господин де Ротонди сам обо всем предупредил принцессу де Роган. Эмиль был у нее был и за секретаря, и за компаньона. Читал ей книги и письма, играл на гитаре, расчесывал кошек и наливал им молоко. Играл с госпожой в карты, когда ей приходила такая охота. Да много еще чего делал. Она оказалась хорошей хозяйкой. И хорошим человеком. Умным, чутким, с отличным чувством юмора. Эмиль и сам не понял, когда именно перестал замечать и ее горб, и седину в ее волосах, и морщины на ее лице.

Он служил на совесть. Только вот служить приходилось двум господам. Визиты к лекарю, у которого его всегда ждал Ротонди, Эмиля тяготили, чем дальше — тем больше. Но и отказаться он не смел, понимая, что итальянец знает про него все, и легко может обратить это знание ему во вред. Он дошел до того, что копировал для Ротонди отдельные письма, которые получала госпожа, и передавал ему разговоры, которые слышал у нее в гостиной.

А потом госпожа засобиралась к братьям, в Ла-Рошель, и захотела взять Эмиля с собой. И Ротонди велел ему ехать. А потом грянула война. И осада. И, может быть, эта служба двум господам спасла Эмиля от голодной смерти в осажденной крепости. И, как он себя утешал — его госпожу тоже. Хотя поголодать им все же пришлось. И всяких ужасов насмотреться.

Лишения, перенесенные во время осады, пошатнули и без того слабое здоровье принцессы. Последний год она сильно болела и завещала похоронить себя с портретом одной дамы — миниатюрой, с которой не расставалась до последнего вздоха. Эмиль лично проследил, чтобы волю госпожи никто не нарушил. А после, отгоревав, понял вдруг, что остался один-одинешенек. Совсем, как пять лет назад, когда сбежал из Тарба. Госпожа завещала ему крохотную сумму, сколько смогла: после поражения гугенотов ее семья была достаточно стеснена в средствах. Но дело было даже не в деньгах, а в том, что Эмилю одному было отчаянно страшно. И ему шел тридцатый год — солидный возраст, чтобы начинать все заново.

Он кинулся к младшему господину де Ротонди, но застал его за сборами: Ларошельская кампания, мол, заставила его взглянуть на жизнь иначе, и он решил посвятить себя служению Господу. Решено окончательно и бесповоротно. Эмиль побежал к старшему — но тот собирался в плавание, и отшутился, что женщина, даже если она при шпаге, на корабле — к беде. Эмиль взвыл, что это нечестно, что они не могут его так бросить. Разве он не служил им на совесть все эти годы? И итальянец спросил, не забыл ли он за эти годы испанский, и пообещал что-нибудь ему подыскать.

Так Эмиль и оказался в доме дона Хосе Родригеса, кавалера из свиты испанского посланника — с наказом не болтать о своем прошлом, постараться ничем себя не выдать и не упоминать имя Ротонди. Особенно при господине посланнике, буде такая встреча. Особенно, если Эмиль хочет жить.

Осенний день был прекрасным — до мурашек, бежавших по спине, и жить Эмилю Барону отчаянно хотелось. А еще хотелось пирожных. И потому, купив грудинку и всякой зелени, как просила Луизон, он отправился на Медвежью улицу к кондитерам.

Отредактировано Rotondis (2025-07-23 09:14:28)

— Дю Роше? Александр дю Роше? — Эмиль не сразу осознал, что произнес это вслух.

Если бы не возглас юнца, обогнавшего его по дороге к кондитерской лавке, он бы даже не обратил внимания на мальчишек: на Медвежей улице всегда было полно молодежи.

Эмиль стиснул ручку корзинки со снедью так, что аж пальцы заныли. Пять лет он запрещал себе вспоминать об их с Домиником выходке в Ножане. И о Доминике. Они ведь собирались потом добраться до Парижа вместе. И даже квартиру вместе собирались снимать. И Эмиль уже думал, что нашел себе друга на всю жизнь. И кто его дернул за язык — полезть к Доминику с непрошенными советами и все испортить? Но сделанного не воротишь...

А ведь выгорело, — внезапно подумал он: мальчик, ждавший товарища у двери кондитерской, был при шпаге и в хорошем платье. Дворянин. Значит, дю Роше не смог оспорить свое отцовство. Или не стал этого делать.

И тут Эмиля отрезвила новая мысль: мало ли дю Роше во Франции? Может быть, мальчик вовсе не Александр?

Запоздало спохватившись, он сорвал с головы шляпу и поклонился, понимая, насколько это было невежливо вот так окликнуть дворянина посреди улицы. Пусть и ребенка. Впрочем, нет, скорее, уже юношу.

Правда, и сам Эмиль мог бы сойти за дворянина: он сберег подарок Матье. И пусть фехтовать он так и не выучился, но со шпагой не расставался, помня наставления своего тарбского друга. В Ла-Рошели это даже сохранило ему жизнь, когда он пробирался обратно в крепость со свертком еды за пазухой, а на него накинулась голодная ребятня, видно, учуяв запах свежего хлеба. Будь это взрослые, даже ослабевшие от голода — Эмилю бы несдобровать, и никакая шпага его бы не спасла. Забили бы на месте. Но детей обнаженный клинок отпугнул.

Может, и теперь юные дворяне снисходительнее отнесутся к вольности, которую он себе позволил, считая его равным? А корзинка в руках — ну, может, у него слуга захворал, а другого нет?

Отредактировано Rotondis (2025-07-25 14:37:34)

— О, нет, — Эмиль невольно заулыбался в ответ: такой заразительной была улыбка юного шевалье дю Роше. — Мы незнакомы, но, надеюсь, вы не сочтете дерзостью, что я вот так заговорил с вами, не будучи представлен вам прежде. Все дело в том, что я имел честь знать вашего батюшку, — он вновь поклонился, прижимая шляпу к груди. — Барон де Бельюс к вашим услугам.

Честь быть знакомым с отцом дю Роше была сомнительной, учитывая при каких обстоятельствах это знакомство состоялось.

А еще более сомнительным поступком было мгновенное решение присвоить себе баронский титул, не имея на то никаких прав. Пусть этот титул и был иностранным и более того — вымышленным. Но стал бы мальчик с ним разговаривать, зная, что перед ним простолюдин и лакей?

Эмиль представил, как переменилось бы выражение лица шевалье, назовись он слугой сеньора Родригеса, и тихонько вздохнул. Александр был милым мальчиком, не хотелось его расстраивать. И самому расстраиваться не хотелось.

— Давно, шевалье, уже лет пять тому... Но зачем же мы стоим на улице? Вы ведь с другом собирались в кондитерскую? Я тоже.

Дверь кондитерской лавки тем временем распахнулась, изнутри потянуло запахом корицы, гвоздики и свежих вафель, а на улицу выпорхнула хорошенькая девушка в легком, не по сезону, платье и небрежно повязанной, почти не прикрывающей грудь косынке. Эмиль хмыкнул: не самая лучшая компания для благородных мальчиков, но ведь девица уже уходит? Может, внутри публика будет почище и поприличнее?

Подойдя ближе, он успел придержать дверь, не дав ей захлопнуться, и кивнул, пропуская Александра вперед.

Девица окинула Эмиля и обоих мальчиков откровенно насмешивым взглядом, и Барону вмиг стало жарко: чего это она себе позволяет?! И ведь он специально пошел в эту кондитерскую, а не в ту, что на улице Добрых Детей: там собиралось такое общество, что и сказать стыдно.

Посетителей в кондитерской оказалось не так уж много: к мэтру Армени обычно приходили за покупками, а не за тем, чтобы скоротать время за кружкой вина и куском сладкого пирога — как это было принято у той братии, что облюбовала заведение его конкурентов с улицы Добрых Детей. Но столы для тех, кому не терпится съесть свою покупку прямо на месте, запивая ее розовой или смородиновой водой (весьма неплохой, кстати), все же имелись. За одним из них сейчас сидел школяр, листавший учебник и некуртуазно облизывающий жирные пальцы — вероятно, раздумывая, хватит ли у него денег на еще один слоеный пирожок, или стоит ограничиться уже съеденным. Но другой стол, у окна, был свободен, и, указав на него мальчикам:

— Я выберу нам сладости, если позволите, — Эмиль поспешил к прилавку, от которого только что отошла покупательница — судя по строгому платью и белоснежному чепцу, служанка, а, может, и экономка из хорошего дома. Зря он переживал: публика тут была самая достойная.

За прилавком стояли сразу двое: девушка, почти девочка, с гладко зачесанными и заплетенными в тугие косы волосами — никаких легкомысленных кудряшек, никакой открытой шеи или прозрачных косынок, воплощенная скромность; и сам хозяин лавки — нестарый еще, но уже седеющий, сухощавый армянин, беседовавший с еще одним покупателем, пока его дочь отвешивала товар остальным.

Эмиль спросил амьенское миндальное печенье, и девушка заулыбалась:

— Только из печки вынули, чувствуете, как горячим абрикосовым вареньем пахнет?

Пахло, действительно, так, что слюнки текли. Эмиль заказал еще вафель и пирожных с заварным кремом, понимая уже, что оставит тут, наверное, все свое месячное жалование, но отступать было поздно. Да и выглядеть перед мальчиками скупердяем не хотелось.

С кухни крикнули что-то, не по-французски, девушка ответила на том же языке, потом извинилась, одарила Эмиля новой лучезарной улыбкой и убежала, пообещав, что его заказ сейчас принесут. Эмиль замешкался у прилавка, не зная, стоит ли «барону де Бельюс» оплатить покупки сразу или лучше потом. Он бросил взгляд на мэтра Армени, но тот был всецело занят своим собеседником:

— Ах, дорогой мой, — армянин оперся обеими ладонями о прилавок, — королевский патент, считай, у меня в кармане, скоро в Париж приедут мои братья. Я даже думаю арендовать, а то и выкупить, зал на втором этаже, — он поднял глаза к потолку, — поставить там побольше столов, а здесь оставить только пекарню.

— Ты собираешься открыть кабак, Армени? — удивился его товарищ, господин лет сорока, говоривший с легким испанским акцентом.

— Нет, — армянин покачал головой. — Никакого вина, одни сладости.

— Ты прогоришь, дорогой! — громогласно расхохотался испанец. — Ты останешься в убытке в первый же месяц, а к концу года будешь в долгах, как в шелках, помяни мое слово. Кстати, если тебе некуда девать деньги, займись лучше шелком, как твои братья.

— Не считай деньги в моем кошельке, христопродавец, — хозяин лавки шутливо погрозил пальцем. — И не учи меня вести дела.

— Кто же тебя научит, если не я? — поддел его товарищ. — У нас, дорогой, большой опыт, мы еще родного брата в Египет продали, — оба рассмеялись, и испанец продолжил: — Французы не любят конфеты и пирожные, им подавай жареное мясо и выдержанное вино. А сласти — это так, баловство для женщин, детей и господ, вроде месье Ротонди. На такой публике много не заработаешь. Ты не у себя дома, где люди часами ведут разговоры, закусывая кофе халвой. Парижанам нужно что-то посущественнее. Твоя кондитерская так и будет стоять полупустой, если… — глаза испанца хитро заблестели, — если только ты не начнешь торговать чем-нибудь еще в придачу к пирожным.

Но армянин внезапно не разделил его веселья:

— Мой дом сгорел, Лопес. На моих глазах, — он поджал губы. — И позволь уж мне самому решать, чем торговать.

В дверном проеме, за спиной хозяина, показался мальчик с подносом, на котором стояли три кружки и тарелка с пирожными. Армени обернулся, пробормотал что-то по-своему и, достав откуда-то из-под прилавка, поставил на поднос еще блюдце с неизвестным Эмилю кушаньем, пояснив:

— Это подарок, от меня лично, халва, очень вкусная, — и вдруг добавил с нежностью в голосе: — Дочка делала.

Эмиль, которому и так было страшно неловко оттого, что он подслушал чужой разговор (а упоминание Ротонди и вовсе вогнало его в краску), с облегчением вздохнул и заторопился к Александру и его приятелю:

— Я долго? Простите, что задержался, господа.

Мальчик-армянин, последоваший за Эмилем, тем временем расставил на столе кружки и тарелки, почтительно поклонился — и был таков. Эмиль даже не успел бросить ему на поднос какую-нибудь мелочь — в благодарность. Значит, надо будет прибавить к той сумме, что мэтр Армени попросит за пирожные.

Эмиль опустил свою корзинку на пол и постарался незаметно задвинуть ее подальше под стол. Хорош барон — с пучком укропа!

— Пожалуйста, господа, угощайтесь, — радушно предложил он, присаживаясь к столу, и сам взял одно пирожное, чтобы не смущать мальчиков.

Он был готов побиться об заклад, что за то время, пока он стоял у прилавка, юные дворяне успели рассмотреть его незначительную персону вдоль, поперек и наискосок. И обсудить, конечно, успели: начиная от скромного платья и дешевой шпаги до чудного, нездешнего имени. Интересно, к какому выводу пришли? Александр словно уже раскаивался, что принял его приглашение. — Не стану томить вас, — пирожное оказалось слишком сладким, и Эмиль придвинул к себе кружку. — Я познакомился с вашим батюшкой около пяти лет тому назад, и наше знакомство, увы, было кратким, — он отпил глоток. — Вы очень на него похожи, шевалье.

А ведь мальчик, и правда, был похож. Эмиль это только сейчас это понял, сидя напротив Александра. Но если у взрослых такая внешность казалась... приторной, будто пирожное, то юный шевалье дю Роше был очень мил. Выходит, он тогда не солгал его отцу.

Отредактировано Rotondis (2025-08-31 17:47:48)

— Лицом... — пирожное аж стало комом у Эмиля в горле. — Только лицом, шевалье.

"Неужели мальчик знает, как дурно его отец обошелся с его матерью? — пронеслось у него в голове. — Но если знает, то... то можно разузнать у него о Доминике?"

Эмиль отпил еще глоток розовой воды, пытаясь проглотить застрявшее пирожное. Мысль о Доминике жгла его с тех пор, как он услышал имя дю Роше. Но боязно было спрашивать. Он не знал... не помнил, что именно и как Доминик рассказывал о себе сыну. Может, мальчик даже не знал этого имени.

А, может... Ремесло, которое избрал себе Доминик, было настолько опасным, что... о той участи, которая могла его постигнуть, даже думать не хотелось.

— Ваш отец — хороший человек, шевалье, — осторожно продолжил Эмиль, чувствуя себя, словно канатоходец над пропастью. — Он... он мечтал вас увидеть, он так говорил, — Эмиль перевел дыхание и все же спросил: — А вы тут один, в Париже, без родных? Совсем взрослый молодой человек, уже, наверное, и служите?

"Брат? — Эмиль замер с кружкой в руке. — Брат, значит... Здесь, в Париже. Жив-здоров," — он глубоко вдохнул, пытаясь унять сердце, колотившееся о ребра.

Вряд ли у шевалье дю Роше были братья, хоть родные, хоть сводные: даже если Доминик не сказал Эмилю всей правды, он был слишком молод, чтобы у него был еще один, старший, сын.

Да и не похож был Доминик на влюбчивого человека. Уж насколько сам Эмиль был влюбчивым — восточная кровь — а байка, которую рассказал ему Ротонди надолго отвратила его от всяких там романтических приключений.

Был в Париже священник, которого будто бы повесили на Гревской площади, еще при короле Генрихе. А повесили беднягу-кюре за то, что у него якобы родилась девочка. И такое, мол, бывает.

Нет уж, спасибо. Жизнь дороже.

Дверь кондитерской широко распахнулась, будто ее толкнули со всей силы, и внутрь зашли сразу несколько гвардейцев в красных форменных плащах. Помяни Ротонди... Нет, конечно, лейтенанта среди них не было, но все же. Сам Эмиль в кардинальском дворце, правда, никогда не бывал, но, разумеется, знал, кому служит его господин.

— Мы говорили о разных вещах, шевалье, — Эмиль вновь взглянул на мальчика и невольно улыбнулся: счастливчик Доминик, у него был сын. Красавец. Почти взрослый. Королевский паж. — И о вас тоже. Это ваш брат попросил меня его навестить. Я и не знал, что месье Шере в Париже.

Отредактировано Rotondis (2025-09-28 09:29:16)

— Знаю... — пролепетал Эмиль, испуганный внезапным порывом шевалье дю Роше: неужели мальчик сейчас уйдет, и он так и не узнает ничего о Доминике?

Продолжить Эмиль не успел: его внимание отвлекло движение у прилавка. Один из "красных плащей", видимо, заметил взгляд шевалье де Караваза, и толкнул своего товарища локтем в бок, указывая на их стол. Второй гвардеец оскорбительно расхохотался, даже не пытаясь скрыть свою веселость, подмигнул остальным и нарочито громко обратился к хозяину кондитерской:

— А что это мы нарушаем королевские эдикты?

Кто другой, может, и не преминул бы подшутить над этим "мы": не знаю, мол, господа гвардейцы, почему это вы нарушаете эдикты нашего доброго короля Людовика, но мэтр Армени лишь всплеснул руками:

— Господь с вами, сударь мой, у меня приличное заведение. Что будет угодно, господам гвардейцам его высокопреосвященства? Пирожных? Или может быть печенья? У меня есть превосходное миндальное печенье! Лучшее в Париже, в меру мягкое, в меру хрустящее. Прикажете завернуть с собой или подать на стол?

— Приличное заведение? — хмыкнул шутник, не давая сбить себя с толку разговорами о печенье. — Еще скажите, что у вас тут коллеж Университета, вон школяры над книжками сидят.

Школяр, на которого гвардеец метнул быстрый, колючий взгляд, со скрипом отодвинул табурет, подхватил свой учебник — и бочком-бочком, по-крабьи, поспешил к двери, видно, чуя, что пахнет жареным — и отнюдь не пирожками с кухни мэтра Армени. И один из "красных плащей" направился прямиком к Эмилю и мальчикам.

— Молодые люди спокойно кушают, никому не причиняют неудобств, — кондитер, не глядя, махнул дочери, показавшейся за его спиной, и девушка тут же скрылась, притворив за собой дверь. Приятель мэтра Армени подался было вперед, но так и не проронил ни слова.

— Мое почтение, молодые люди, — гвардеец прикоснулся к шляпе, обозначая поклон. — Шевалье де Ла Рош к вашим услугам.

Отредактировано Rotondis (2025-10-08 23:22:29)