Г-жа Сальян, очевидно уже готовая принять ироничное предложение аббата, от слов графа побледнела, съежилась и, нелепо взмахнув руками, торопливо отступила к выходу из гостиной, едва не налетев на служанку, также спешившую ретироваться.

— Д-да, да, — пролепетала она. — П-простите, ваше… У меня… дела…

Аббат, казалось, тоже на миг утратил хладнокровие и проводил женщин взглядом с таким видом, словно предпочел бы последовать за ними. Впрочем, к тому времени, как закрывшаяся дверь оставила его наедине с супругами, он вновь взял себя в руки:

— Менее всего на свете я хотел бы утратить вашу драгоценную дружбу, сударыня! — с жаром воскликнул он. — Но… признаюсь, я всегда был невысокого мнения о своих талантах, но все же не столь низкого. Вы… читали?

Словно машинально он протянул руку за папкой.

Когда его жест остался без ответа, аббат словно в бессилии уронил руку, чтобы тут же прижать ее к груди: отчаяние на его лице молниеносно сменилось удивлением:

— Мерзость? — неверяще повторил он. — Ну, то есть немного… но это же из Ветхого Завета, я же это не сам придумал! Ну, то есть добавил кое-что, но сама история…

Голова его странно дернулась вперед, когда он перевел сосредоточенный взгляд с г-жи де Бутвиль на ее мужа:

— Клянусь честью, сударь, я не намеревался это показывать вашей супруге…

Отредактировано Провидение (2026-04-09 03:53:10)

Опытным людям известно, что люди, прибегшие  к обману ради каких-то корыстных целей, способны лгать с самым невинным видом и весьма убедительно, и даже будучи изобличенными часто ухитряются как-то выкрутиться. Графу приходилось сталкиваться с такими, когда он участвовал в судебных разбирательствах.  Но аббату явно недоставало дерзости и напора, свойственных таким обманщикам, да и какую корысть он мог получить от своего поступка?  Ему посулили денежное вознаграждение? Или пообещали простить какие-то грешки? 
      Гадать можно было долго, а Бутвилю хотелось поскорее положить конец этому нелепому делу. Еще  раз взглянув на содержимое папки, он спокойно заметил:
      - Насколько я знаю, господин аббат, вы упражняетесь в стихосложении. История Лота - это тема, которую вполне можно изложить стихами, можно даже сделать из неё трагедию, но среди бумаг, лежащих в этой папке, нет ни одной стихотворной строчки, ни одного библейского имени. Я хотел бы верить вам, но верю прежде всего своим глазам. Если имело место некое недоразумение, давайте разберемся в нём. Будьте добры рассказать нам, что вы делали перед тем, как отправились в гости к госпоже графине? Вы вышли отсюда, или были где-то в другом месте? С кем-то встречались по дороге?.. Одним словом, я хочу знать все подробности.

— Ни строчки? — на изборожденном оспой лице аббата читалось удивление столь сильное, что оно могло показаться неестественным, однако слова эти он произнес еле слышно, то ли не веря своим ушам, то ли не смея прервать высокопоставленного гостя. Взгляд его метнулся к г-же де Бутвиль, вернулся к графу, вновь ушел в сторону, а руки принялись зачем-то разглаживать складки его черного одеяния. Почти сразу, впрочем, спокойствие графа, казалось, передалось и ему — он сел прямее, сложил руки на коленях, как примерный ученик, и ответил в том же сдержанном тоне:

— Не могу передать вам, ваше сиятельство, как я поражен и растерян. Вы полагаете, как я понимаю, что мою папку могли подменить по дороге? Но как же это возможно? По пути к госпоже графине я, конечно, встретился с господином Костье… Господь всемогущий!

Вскочив, он кинулся к г-же де Бутвиль, но, сделав и двух шагов, остановился, уступая честь позаботиться о ней ее мужу:

— Ох! Неужели — оршад?

Если аббат испытывал сейчас какие-либо чувства помимо неловкости и сочувствия, по его смущенному лицу этого сказать было нельзя. Не переставая извиняться, он отставил злополучный кувшин на каминную полку, потеснив при этом загадочные грабли г-жи Сальян, кликнул горничную и, отправив ее за половой тряпкой, вернулся к супругам де Бутвиль как раз вовремя, чтобы узнать, что его, по крайней мерк, не подозревали в отравлении.

— Право, — с принужденным смешком проговорил он, — я честный француз, в моем роду не было ни Борджиа, ни Медичи!

Дверь гостиной распахнулась, впуская прибежавшую на шум г-жу Сальян, и аббат, обнаружив неожиданное присутствие духа, поспешил преградить ей путь:

— Простите, сударыня, мы не хотели вас беспокоить. Колетта прекрасно протрет пол сама, вам нет нужды беспокоиться.

— Это опять лютены, господин аббат? — встревоженно спросила та.

— Не знаю, сударыня, но похоже, соль против таких неприятностей не помогает. Вот, прошу вас, — он вручил ей кувшин, — ничего страшного не случилось.

То ли хозяйка дома поняла, что ее выпроваживают, то ли хотела избежать упреков в недостаточном гостеприимстве — кувшин она приняла без единого слова и так же молча покинула гостиную. Закрыв за ней дверь, аббат вернулся к своему стулу, как ни странно, не потеряв при этом нити разговора:

— Господин Костье, ваше сиятельство, это мой друг, поэт, которого я позволил себе привести на вечер к госпоже вашей супруге. Вы могли его заметить — такой рыжий.

При новом упоминании Медичи и Борджиа аббат порозовел и, смущаясь, принялся объяснять, что оршад г-жи Сальян, пусть и ужасный на вкус, однако не причинил ему самому никакого вреда, однако, видя, что его не слушают, умолк, опуская глаза, а затем, словно спохватившись, также извлек платок, который и протянул г-же де Бутвиль. Натянутая улыбка, возникшая на его губах, делалась все более деланной, пока не сменилась удивлением.

— Видите ли, — начал он, — мне тоже кажется… То есть я хотел сказать… Простите, я не вполне понимаю… Что я прятал? Я хочу сказать, я ничего не прятал, но что я, по-вашему, прятал? И где?