Эта прогулка, давшая Бутвилю такие неожиданно приятные впечатления,  завершилась благополучно: они присоединились к Эмили и мадам Розье, еще полюбовались цветниками и не спеша направились к дому. Оставив дам, граф поднялся к себе, чтобы умыться и переодеться к обеду, и всё было бы хорошо, если бы не слуга, принесший воду. Он вёл себя так, будто хотел о чем-то попросить, но не решался.  Заметив это, Бутвиль спросил, в чем дело.
          - Вы не гневайтесь, ваше сиятельство.. Но вы просили говорить, ежели что заметим...
          - А нельзя ли покороче? - раздраженно поторопил его граф, уже предчувствуя недоброе.  И услышал то, что предпочел бы не слышать никогда: 
          - Ваша супруга, господин граф... Когда мы ездили навестить эту барышню с её матушкой...  Там в гостинице был человек, которого вы велели сюда не пускать.  И госпожа графиня... - слуга на всякий случай отошел подальше, чтобы не пасть жертвой графского гнева, - она с ним говорила...
          Но его сиятельство убивать честного слугу не стал. Он только спросил:
          - Говорила? Не уединялась?
          - Только говорила, сударь, ей-ей!
          Граф махнул рукой, прогоняя его, постоял несколько минут, осваиваясь с новостью, и пошел обедать. За столом он был любезен и даже почти весел, но беседовать после обеда с мадам Розье не стал. Ему уже было все равно, кто и как освободил его жену.  Жену, которая еще пока не изменила ему, но уже обманула, схитрила, и, наверно, и прежде обманывала и хитрила не раз.  Но устраивать очередную сцену, увещевать, стыдить  тоже больше не имело смысла. Оставалось только делать вид, что ничего не случилось, и ждать, когда обстоятельства позволят ему расстаться с Эмили, чтобы больше никогда не свидеться снова.