Дверь, скрипнув, отворилась, с лестницы потянуло холодом, и Мигель отложил книгу на одеяло, улыбаясь гостье.

— Мигелико, ты как? — Магдалена бросилась к нему, оставив дверь распахнутой настежь. Глаза у девочки сияли, да и вся она так и светилась, будто солнечный лучик, внезапно прорезавший хмурые зимние тучи. И все ее маленькое существо переполнял восторг. Восторг, которым срочно нужно было поделиться.

— Хорошо, — заверил сестру Мигель. — Правда, хорошо. Бок уже не болит, и жар спал.

Магдалена по-взрослому поджала губы и потрогала его лоб, проверяя, не врет ли, и Мигель не выдержал и захихикал: так она сейчас напоминала матушку.

***

Магдалену он, пожалуй, любил больше всех братьев и сестер, несмотря на солидную разницу в возрасте. Андреа — давно выросла, и больше не жила дома. Кавалер снимал ей квартиру, чтобы встречаться без помех в любое время дня и ночи. Она навещала их только по праздникам — и не засиживалась в гостях. Но всякий раз, прощаясь, оставляла на столе бархатный кошелек. И они все делали вид, что так и надо. Даже мама — прятавшая глаза, но не отказывавшаяся от подарка. Даже сам Мигель.

Андреа баловала его: покупала ему сладости, брала с собой в театр — на галерку, чтобы ему не приходилось толкаться в толпе, в коррале. О, за театр — он был готов простить ей, что угодно. И то, что она их бросила, и то, что севильские мальчишки теперь попрекали его сестрой-шлюхой.

Едва начиналось представление, он словно переносился туда — на сцену, к актерам. Или вернее, в мир, придуманный великим Лопе де Руэдой. Шепотом повторял реплики за героями, невольно копировал их жесты, подходя к самым перилам, и Андреа смеялась, прикрывая лицо краем мантильи:

— Эй, гляди не свались в корраль, — а, провожая его домой, неизменно целовала в лоб, приговаривая: — Маленький, глупенький братик.

— Почему глупенький? — как-то раз спросил он.

— Потому что радуешься всяким безделкам и не понимаешь, что они тебя тоже погубят, — Андреа смотрела на окна родительской спальни, а Мигель не понимал: кто «они»? Актеры? Пьесы? Фантазии? И почему сразу погубят-то?

С тех пор, как Андреа сменила квартиру, она перестала играть на виуэле в отцовской цирюльне и зазывать клиентов. Теперь это была их с Магдаленой обязанность. Ну, не Родриго же просить, в самом деле?

Родриго, его брат-погодок — всегда был бойчее, пусть и младше. Не успели они перебраться в Севилью, как он уже сколотил банду из местной ребятни, и целыми днями пропадал в городе, возвращаясь только к ужину. Мигель так не мог. Он все еще тосковал по своим кордовским друзьям — и почти не высовывал носу на улицу. Да и погода не способствовала.

Может, это болезнь была виновата, что он такой? Что ему уютнее с матерью и сестрами, а не с братом и кузеном? Все эти мамины «не бегай, вспотеешь, потом ветром просквозит», «не вздумай купаться — живот застудишь, спину застудишь» — сделали из него неженку. Но матушка желала ему добра. В одном она ошиблась — он промерз не на улице, а в четырех стенах.

Их севильский дом долго стоял без хозяев — ветшая и отсыревая, и теперь, кажется, был не рад гостям. Он напоминал Мигелю ворчливого старика — стонал половицами, кряхтел несмазанными дверными петлями и пялил в зимнюю ночь темные окна — пустые глазницы слепца. В дождь стены комнат покрывались каплями влаги — ледяными, как пот лихорадочного больного. Дом дрожал от холода — и Мигель дрожал вместе с ним.

Отец говорил, что летом такой дом — спасение от жары, но до лета было еще полгода, а пока матушка поила Мигеля отваром базилика, клала грелки ему в постель и причитала:

— Господи, где были мои глаза, где была моя голова, когда я выходила замуж за этого человека?! Молодость мою загубил, детей загубил, ирод.

Мигель читал книги из отцовской библиотеки и заучивал латинские и греческие названия минералов, трав и разных хворей — пытаясь отвлечься от собственной боли в боку, спазмов в животе и постоянного желания сходить по маленькому. Это желание сейчас утомляло даже больше, чем ноющий бок, но как только он его осуществлял — в паху начинались такие рези, что хоть плачь.

Говорят, от его болезни помогает зеленоватый «почечный камень» из Индий. В Кордове у Мигеля даже был такой — подвеска на цепочке. Бабушка подарила — да будет память ее благословенна. Но отец заложил подвеску — вместе с другими ценными вещами — чтобы покрыть расходы на переезд. И, наверное, ростовщик давно ее кому-нибудь продал.

Переезд в Севилью омрачился для Мигеля еще одной новостью. Отец сказал, что в коллегию он больше не пойдет. Читать-писать выучился — и хватит баловства. Давно пора учиться ремеслу. Пятнадцать лет парню — а он знай книжки читает да бумагу на стишки переводит.

Когда они жили в Кабре, у дяди, Мигель тоже не учился, но тогда еще была надежда, что отец передумает. Что дела у них пойдут на лад. Что деньги найдутся. А теперь — нет. Он и дальше будет помогать отцу в цирюльне, в тюрьме святого трибунала и в городской богадельне. Конечно, когда сам поднимется с одра болезни. А потому он жадно читал — ловя последние мгновения свободы. Потом времени не будет.

Иногда, когда делалось совсем тоскливо — Мигель думал, что отец вымещает на нем давнюю обиду. Мне, мол, не дали выучиться — и тебе, сын, ученость ни к чему. Знай свое место: деда твоей бабки сожгли на костре. Помни об этом и радуйся, что можешь стать хотя бы хирургом — и честно зарабатывать свой кусок хлеба.

Но он тут же напоминал себе, что дело только в том, что у них нет денег. Даже того, что приносит им Андреа, не хватит, чтобы оплатить год учебы в коллегии.

***

Магдалена отняла руку от его лба и тоже заулыбалась:

— Матушка сказала тебя позвать, если ты сможешь спуститься.

— Матушка? — удивился Мигель. — Но она сама велела мне лежать.

— У нас гость, — Магдалена отчего-то перешла на шепот. — Сидит себе запросто на кухне, пьет вино и ест печенье, которое испекли к Рождеству. Наверное, скоро все съест. Матушка говорит, ты ему будешь рад. Очень рад.

— Кто? — Мигель уже выбрался из-под одеяла, сунул ноги в туфли и принялся натягивать куртку.

— Секрет, — Магдалена прижала пальчик к губам. — Ну, идем же, — он встал, пригладил волосы, подумал — и хотел уже развязать шаль, которой матушка замотала ему поясницу, но сестра схватила его за руку: — Не снимай, на лестнице холодно, будто в погребе.

— Выйти к гостю вот так, по-домашнему? — Мигель пожал плечами, но шаль оставил и стал застегивать пуговицы куртки: авось, из-под нее не видно будет.

Они спустились, и, еще не доходя до кухни, Мигель услышал знакомый певучий голос:

— Ах, донья Леонор, может быть, это прозвучит резко, но я повторю то, что говорил в Кордове вашему супругу: детям не место в этом вертепе.

Матушка что-то ответила — слишком тихо, чтобы разобрать, но Мигель уже прибавил шагу, толкнул дверь — и понял, что уши его не обманули:

— О-отец Пабло, — он едва не кинулся учителю на шею, как в детстве. — Отец Пабло.

— Мой золотой мальчик, — монах поднялся из-за стола и сам раскрыл ему объятия. Прижал к себе, провел ладонью по его волосам и лукаво улыбнулся: — Ай, уже не золотой. И когда твои кудри успели потемнеть?

— Сам не знаю, — Мигель ответил такой же лукавой улыбкой. — Но есть надежда, что с годами они станут серебряными.

— Все тот же острослов, — учитель отстранился, оглядел его. — Как ты, дитя мое?

— Post tenebras spero lucem, — Мигель склонил голову.

— Помнишь, — отец Пабло довольно кивнул и вернулся за стол, указывая Мигелю и Магдалене, стоявшей в дверях, на скамью напротив, где сидела их мать. — Не буду ходить вокруг да около, — он вздохнул, покосился на изрядно опустевшее блюдо с печеньем. — Я как раз говорил вашей матушке, что вот уже три года преподаю в Севилье, с тех пор как орден велел мне оставить Кордову и вернуться домой. В прошлом году мы впервые открыли риторический класс. Мигель, — монах внимательно посмотрел на бывшего ученика, — ты не хотел бы снова пойти в школу?

— Всей душой, — Мигель потупился, чувствуя, как краска заливает ему щеки. — Но... отец мой, я не... ммм... — ах, проклятое заикание! — Я дддо... я должен помогать батюшке в цирюльне. Он ведь по-почти не слышит, вы знаете.

— Мигелико, — матушка ободряюще погладила его по руке, угадав истинную причину его смущения, — нам не придется платить. Господь милостив.

— Герцог Алькалы сделал щедрое пожертвование нашему ордену, — подтвердил отец Пабло. — С условием, что мы предоставим стипендию двум благородным и талантливым юношам, чьи семьи не могут позволить себе отправить сыновей в школу. Я долго думал, кто наиболее достоин этой милости. Вспоминал тебя, Мигель, и жалел, что вы не в Севилье. А потом увидел вывеску на цирюльне твоего батюшки. Божественное провидение, дети мои.

— Отец Пабло! — Мигель задохнулся от восторга — и тут же замер, пораженный новой неприятной мыслью.

— Ты, что же не рад?

— Отец, я не смогу присоединиться к риторам.

— Заикание? — монах поднял бровь. — Это не беда. От диспутов я тебя освобожу, будешь писать сочинения, как в Кордове.

— Нет, — Мигель горько покачал головой. — Отец, я не учился пять лет. Столько всего упустил. А среди малышей я буду выглядеть как курица-наседка — среди цыплят.

Магдалена, тихонько сидевшая рядом, прыснула от этого сравнения, и мать погрозила ей пальцем.

— В грамматической школе есть ученики постарше и повыше тебя, — отец Пабло тоже усмехнулся. — Да и твоя матушка говорит, что книжки ты не забросил. Если и будешь ходить в отстающих — то совсем недолго. Решено, — монах поднялся. — Как только здоровье тебе позволит, мы тебя ждем.

— Да я хоть завтра! — Мигель тоже вскочил. — Хоть сегодня. И, вообще, я здоров, это просто матушка обо мне слишком беспокоится.

— Ну, конечно, во всем всегда виновата матушка, — мать поджала губы. — Только это матушка потом не спит ночами, когда ты болеешь, сбивает тебе жар, прикладывает грелки и утирает тебе слезы.

— Мама!

— Что «мама»? Разве неправда?

— Сегодня воскресенье, — напомнил отец Пабло. — А завтра начинаются каникулы. Стало быть, после праздников. И вопросы с бумагами как раз уладим. Но ты, Мигель, все-таки, постарайся не болеть. Я теперь не смогу приходить учить тебя дома, как раньше. Твой батюшка меня однажды уже выгнал, и мне не хотелось бы снова попасться ему на глаза, — он помолчал, взял с блюда еще одно печенье и, проглотив его, закончил: — И все же я рад, что хотя бы судьбу твоей сестры Луисы мне удалось устроить.

— Мы в неоплатном долгу перед вами, отец мой, — матушка поднялась, чтобы проводить гостя, и они все вышли в прихожую. — Луиса пишет, что в монастыре к ней очень добры. И настоятельница, и сестры, и другие послушницы. Она готовится принять постриг. И... — голос у матери внезапно дрогнул, — спасибо вам за Мигеля.

— Спасающий от гибели хотя бы одну душу, спасает весь мир, — отец Пабло перекрестил их, всех троих. Кивнул на прощание и поспешил прочь — благо, их батюшка еще не вернулся от пациента, которому ходил отворять кровь.

— Никак не вспомню, откуда это, — Мигель наморщил лоб, задумавшись над словами учителя. — Точно не из Евангелия.

— Полно, сынок, — мать затворила дверь и обернулась к ним с Магдаленой. — Будто ты знаешь все четыре наизусть? — она присмотрелась к Мигелю: — Ты чего стоишь мнешься? Ох, горе мое, беги на горшок и ложись. Я потом приду с тобой посидеть.

***

Было, наверное, уже за полночь, когда Родриго сел в постели:

— Все, не могу больше. Мигель, ляг уже смирно и лежи. Сам не спишь, так дай поспать другим. Вертится, как грешник на сковорде, всю простыню сбил.

— Что ты его донимаешь? — зевнул Хуан-большой. — Плохо человеку. И тише, Хуана-маленького разбудишь.

— Это я его донимаю? — зашипел Родриго. — Это он нас донимает. Каждый час вскакивает, гремит горшком, потом еще полчаса хнычет — и все по-новой.

— Ты просто ищешь на ком зло сорвать, — фыркнул Хуан. — Мать тебя побила за то, что ты домой трефное принес, сам наелся и малышей накормил.

— А я знал, что там свиное сало? В печенье-то? —  Родриго ударил кулаком по подушке, Хуан-маленький заворочался, и оба, брат и кузен, примолкли. — А она меня мокрым полотенцем поперек хребта, — зашептал Родриго через минуту. — А это, знаешь, больно. Мигеля она бы никогда не побила.

— А его не за что, — Хуан снова зевнул.

— Ну да, — согласился Родриго. — Девчонок не секут. Эй, Мигель, — он потряс брата за плечо. — Иди спать к Магдалене, а? Тебе ведь все равно, а у нее места много. С тех пор, как Андреа с хахалем живет, а Луиса в монастыре, она одна в большой кровати. И мы выспимся.

Мигель вылез из-под одеяла, нашел в темноте туфли и побрел к двери. До него еще донеслось сопение Хуана:

— Зря ты, он сейчас пойдет матери нажалуется, и нам обоим влетит.

Ночью на лестнице стало еще холоднее, Мигель поежился и погрозил закрытой двери спальни кулаком:

— Ох, братик, чтоб тебе в борделе заразная девка попалась. Посмотрим, как ты тогда запоешь, — он уже знал из отцовских книг, что от дурных болезней тоже бывают спазмы в животе и рези в паху.

Идти к Магдалене он, конечно, не собирался. Но и сидеть на ступеньках было нельзя — застудишься еще сильнее. Мигель повздыхал-повздыхал — и, действительно, пошел будить матушку. Но родительская спальня оказалась пуста. Еще не спят?

Он спустился вниз: из-под кухонной двери, и правда, выбивалась полоска света, а голоса были слышны еще в прихожей: отец не умел говорить тихо, как все тугоухие. Мигель замер, прислушиваясь: кажется, родители ссорились.

— Ты знаешь, почему этот твой отец Пабло бежал из Кордовы? Не знаешь? А ты видела, чтобы хоть один другой учитель сажал младших учеников себе на колени и гладил их по голове? Чтобы за розгу никогда не брался? Чтобы возился с мелюзгой после уроков, будто у него других забот нет? Спектакли эти еще, стишки. Ярмарочный шут, а не клирик, — отец зло выругался. — И он еще будет меня учить, как мне воспитывать моих детей! Леонор, он ведь похитил нашу дочь, увез ее прямо у меня из-под носа, чтобы запереть в монастыре. И ты позволила ему это сделать, не отрицай!

— Я знаю одно, — голос у матери дрожал. — Мигелю в коллегии было хорошо. Он тогда почти перестал заикаться. И болеть стал куда меньше. И я видела его на сцене школьного театра: он весь светится, когда играет. Почему ты хочешь лишить мальчика всего этого? Лишить будущего? Запереть в своей чертовой цирюльне?

Ух ты! Мигель и не знал, что матушка, оказывается, тоже умеет ругаться.

— Потому что в цирюльне он хотя бы под моим присмотром, — рявкнул отец. — Вы с этим монахом вырастили из него тряпку. Его в город одного страшно отпустить: или побьют, или обманут, или еще как обидят.

— Под присмотром? — голос у матери тоже стал злым. — Андреа тоже была у тебя под присмотром. И для Магдалены ты уже присматриваешь покупателя — едва подрастет. И да, я сама попросила отца Пабло увезти Луису, чтобы спасти хоть кого-то. И каждый раз, когда Мигель болеет, я не знаю: это он снова простудился, или кто-то из твоих дружков-итальянцев распустил руки.

Отец молчал. То ли ему нечего было ответить, то ли... Внезапно Мигель догадался: он просто не понимает, что говорит мать, она отвернулась, чтобы он не видел ее губ. Не решилась сказать ему... обвинить в таком.

Дверь кухни хлопнула, и Мигель прижался к стене, надеясь, что в темноте отец его не заметит. Башмаки родителя прогрохали по лестнице: он ушел спать, видно, не желая больше спорить. Мать не вышла за ним.

— Матушка, — Мигель осторожно заглянул на кухню: мать стояла спиной к нему, глядя в темное окно, отец опять не закрыл ставни. — Матушка? — снова позвал он.

— Что, сердце мое? — она повернулась: лицо у нее было спокойным, а глаза сухими, только руки еще дрожали. — Что ты не спишь? — спохватилась она.

— Меня Родриго с Хуаном выгнали, — он пожал плечами. Уж, если тебя считают ябедой, так пусть хотя бы за дело. — Я им спать мешаю.

— Пойдем, — мать положила руку ему на плечо. — Они, наверное, теперь крепко спят, и не заметят, что ты пришел. Я с вами побуду: мне сегодня уже не уснуть.

— Отцовские знакомые — до-достойные люди, — он прильнул к матери. — Вам не о чем переживать, матушка. Никто из них никогда бы не причинил мне зла.

— Что ж, очень хорошо, — тон матери не выражал ровным счетом ничего. — Идем, — она взяла со стола свечу.

— С ними интересно. И весело. Они столько всего знают. И мою игру на виуэле они хвалят, — мать молчала, поднимаясь по лестнице, и Мигель вздохнул: — Отец не отпустит меня в школу, да?

— Отпустит, — они поднялись на второй этаж, матушка провела рукой по его волосам и вдруг заговорила быстро, сбивчиво: — Конечно, отпустит, Мигелико. Обещай мне, что выучишься. Что поступишь в университет, сделаешься ученым человеком. Профессором или, может, придворным. Тогда я буду за тебя спокойна, — она прижалась губами к его лбу. — Обещаешь?

— Конечно, — он кивнул. — Непременно стану. Иначе и быть не может.

***

Матушка не ошиблась. Он, в самом деле, отправился в школу, едва миновали праздники. И отец не стал ему препятствовать. Как только она этого добилась?

Севильские мальчишки бежали за ним целых два квартала, дразнясь:

— Коплеро, коплеро! А где твоя сестра-шлюха? А ты теперь в цирюльне заместо нее, да?

— А виуэлу ты дома оставил?

— Коплеро, сыграй нам фолию.

— Коплеро...

Но он лишь поправлял на плече сумку с книжками, и знал, что ближе к улице Общества Иисуса от него отстанут. И что в цирюльню он больше не вернется.

Отредактировано Провидение (2026-08-12 22:41:23)

Октябрь 1571 г., после битвы при Лепанто

Триумф христиан обернулся для «Маркизы» пирровой победой. Немало солдат дона Диего де Урбины полегло во время абордажа, еще больше — страдало теперь от лихорадки, вызванной ранами и затхлой водой. Галера превратилась в плавучий лазарет. И единственный хирург в этом лазарете уже сбился с ног.

— Господи, дотянуть бы до Мессины, — вздыхал он, утирая пот со лба и переходя от одного страждущего к другому.

Раненых и больных было столько, что под лазарет пришлось отдать парусный чулан, а тех, кто был слишком слаб, и тех, кому постоянно требовался гальюн — уложили прямо на носовой палубе.

Дон Мигель отделался двумя сломанными ребрами, синяком во весь живот и переставшей слушаться рукой.

— Чудно, — улыбался он, пытаясь пошевелить пальцами. — Словно онемела. Даже мурашки не бегают.

Рана на предплечье не сильно кровила и почти не гноилась — не так уж и плохо. Хуже было, что жар у него все еще держался, а к тошноте и боли в животе добавилось знакомое нытье в боку. Сержанту Кастельяно, кажется, стало наплевать, что подумают люди, и все свободные от вахты часы он проводил с другом. Поил его разбавленным вином, обтирал ему лицо влажной тряпицей и в унисон с хирургом вздыхал:

— Дотяни до Мессины, пожалуйста. Там настоящий лазарет, ученые доктора...

О том же Сервантеса просил младший брат, сменявший Кастельяно на посту подле больного, и Руфо, сам дрожавший в ознобе. Дон Мигель отшучивался, просил товарищей не устраивать поминки раньше времени, и говорил, что все, что его тяготит — это слишком тугая повязка на ребрах да зловоние, стоящее в воздухе. Да, пахло на носу, как... как в лазарете. Да еще больных гребцов положили здесь же. Подальше от солдат и матросов и под охраной. Но в галерной тесноте это «подальше» превращалось близкое соседство — со всеми его радостями: звоном кандалов, бранью, чужими стонами и причитаниями.

Как будто этого было мало, на вторую ночь после победы над турками их всех (всех, кто сумел заснуть) разбудила чья-то молитва. Горячая, страстная — и донельзя еретическая. Потому что молился этот отчаянный человек на народном языке. Молитву сменил латинский псалом — «Benedictus Dominus Deus Israel». И Кастаньеда взревел, точно ему плеснули уксуса на рану:

— Парапилья! Три клистера тебе в задницу! Нет, ну, только задремал...

Те, кто держался на ногах, кинулись бить означенного Парапилью — и колотили до тех пор, пока пение не сменилось рыданиями.

Что поделать — Парапилью в роте не особо жаловали. Да и во всей терции, наверное, тоже. Близорукий, хлипкий — простужающийся от любого ветерка, постоянно мающийся животом — чего его понесло в армию? А главное — Парапилья не понимал шуток. И если слабое здоровье ему бы простили, то этот недостаток считался в терциях восьмым смертным грехом.

Это звучное, но непонятное прозвище — Парапилья — ему дал дон Мигель, еще в Неаполе. Ну, так дон Мигель — человек умный и начитанный. А остальным — просто понравилось: Па-ра-пиль-я. Словно дождик барабанит — весело и звонко. Другой бы радовался, что как-нибудь похуже не обозвали, а Парапилья страшно обиделся. И тем — подписал себе приговор. С тех пор иначе его никто не называл, и настоящая его фамилия давно забылась.

А потом он потерял шпагу. Вернулся на квартиру безоружным. Сержант Кастельяно быстро взял его в оборот: где шпага, солдат? А этот — стоит, сопли на кулак мотает: на улице, мол, отняли. Вся их камарада там же и полегла. А на другое утро — полегла вся рота. И еще долго икала от смеха. Нет, с кем не бывает, конечно. Но сознался-то, зачем? Сказал бы, в карты проиграл. Ростовщику заложил. У девки оставил, в конце концов. Нет, «отняли». Как игрушку у ребенка. Правильно Руфо его поддел: «Дагу-то вам хотя бы оставили?»

И разве можно упрекнуть их капрала, дона Гонсало Сааведру, что он разыграл Парапилью с клистером? Такого грех не разыграть. Дождался, пока от Парапильи аптекарь выйдет, и прибежал — будто бы с улицы. Мол, приказ дона Хуана: отплываем через четверть часа, некогда разлеживаться. Ноги в руки — и в порт. И Кастаньеда с Сантистебаном подпевают: правда-правда, был приказ, сами слышали.

Ну, приказ есть приказ. Ничего не попишешь. Подскочил бедняга Парапилья с постели, оделся в две минуты — и бегом. А у самого вода чуть ли не из ушей льется — после аптекарского клистера. Времени оправиться ему ведь не дали. Сантистебан с Кастаньедой тогда еще поспорили: добежит или по дороге расплещет?

А еще Парапилья пел. Хорошо пел, красиво. Так красиво, что ребята нет-нет да и задавались вопросом: не отняли ли у него что-нибудь еще вместе со шпагой? Но петь в глухой ночи? Простите, тут даже самые большие ценители пения возмутятся.

А еще он не пострадал в минувшем сражении. Ни царапинки, ни синяка. Даже шальная пуля не задела, даже щепка под кожу не вонзилась. Сержант Кастельяно говорил: Бог хранит малых детей и дураков. Всех хранит, конечно, но этих особенно. А вот злые языки трепались, что Парапилья весь бой просидел в трюме. Как бы там ни было, а ребятам было обидно. Ведь даже лихорадка Парапилью не взяла. Он всегда первым заболевал, а тут бодр, свеж — и песни горланит. Три клистера ему в задницу!

— Ладно, не отбейте ему там последние мозги, — проворчал Кастаньеда. — И так дурной на всю голову.

Драчуны притихли, и некоторое время раздавались лишь горькие всхлипывания Парапильи да плеск волн.

— Что, сеньор Парапилья, мертвые турки снятся? — зевнул Сантистебан. — После первого боя так всегда бывает. Ничё, скоро пообвыкнетесь.

— Не... — снова всхлипнули в темноте.

— А что тогда?

— Да ну вас, — обиделся Парапилья. — Опять дразниться станете, — сразу несколько голосов поклялись, что дразниться не станут, и Парапилья вздохнул: — Не турки, а трасго. И не снится, а наяву.

Тут заинтересовались, кажется, все — и те, кто пытался снова уснуть, и те, кому было совсем худо. Кто принялся убеждать Парапилью, что трасго не живут на галерах, а все больше по домам — потому что на море их укачивает. Кто — спрашивал, что такое «трасго». Кто — объяснял, что это мелкий озорной народец, вроде дуэнде. И лишь, когда гам стих, Парапилья сказал, что этот трасго пристал к нему еще в доме его первого учителя, лекаря. И так изводил его своими проказами, что чуть было не извел в конец. А потом лекарь помер, а Парапилья ушел из того дома, исповедовался и причастился Святых Даров — и думал, что навсегда избавился от трасго. И, выходит, ошибся.

На носу снова поднялся гомон: Парапилью расспрашивали, как выглядит трасго: правда ли у него дыра в ладони, и правда ли он хромает на правую ногу. Засыпали советами, как быть — разнившимися от многократного чтения «Ave, Maria» до хитростей, с помощью которых якобы можно отвадить любых дуэнде. Просили рассказать побольше о шалостях и проказах трасго, и тут дон Мигель всех перебил:

— Херонимо, он ведь к тебе только по ночам приходит? — а они и не знали, что Парапилью зовут Херонимо.

— Ну, — буркнул Парапилья.

— И раньше приходил только ночью? — не сдавался дон Мигель.

— Ну да.

— Это ведь был сам учитель. Не трасго. Я прав?

В полной тишине Парапилья снова всхлипнул — раз, другой, третий:

— Я вас вызову, Сервантес, — вдруг пообещал он. — Дождусь, когда вы подниметесь на ноги, и вызову.

— Шпагу сперва найдите, — посоветовал дон Мигель.

Кто-то прыснул со смеху, и вскоре хохотала вся носовая палуба — все, кому не слишком больно было смеяться — так что Кастельяно даже рассердился:

— Ржете, как целый табун лошадей, того гляди турки на ваш хохот приплывут.

Сержанту возразили, что туркам так всыпали, что они не скоро очухаются, и он, поворчав, улегся рядом с другом, шепнув:

— Зачем? Не надо было с ним так...

— Не думал, что нас-настолько по-попаду в цель, — дон Мигель, кажется, попытался пожать плечами и аж закашлялся: — Про-просто я неплохо знаю эту братию: лекарей, цирюльников, аптекарей...

— Абордажников... — поддел его Кастельяно.

— Абордажников, — легко согласился Сервантес. — Нна-надо будет перед ним извиниться.

Отредактировано Провидение (2026-08-30 21:31:29)

Пока кок помешивал в котелке новую порцию сиропа, они устроились рядом, здесь было тепло, уютно потрескивали поленья, и стены надежно защищали от соленых брызг. Хорошо, что на «Маркизе» камбуз был там, где на других — крюйт-камера. На прочих, где довелось плавать дону Гонсало, очаг располагался прямо среди банок гребцов.

— Расказывайте, молодой человек, — предложил доктор, и Парапилья испуганно на него уставился:

— Про что?

— Про трасго, — напомнил капрал, но сеньор Даса Чакон поднес палец к губам: «тссс!» — и попросил:

— А про все и рассказывайте, с самого детства. Чем болели, были ли травмы.

— Я булавку проглотил, — подумав, сообщил Парапилья. — Такую, с палец длиной. Ну, с мой тогдашний палец. Родителям не сказал, побоялся. Она не вышла, переварилась, наверное. А, может, так и сидит где-то в кишках.

Капрал фыркнул, а доктор благожелательно кивнул: продолжайте, мол.

— А потом к нам в город приехал акробат, из тех, что по канату ходят и кувыркаются в воздухе, — Парапилья перебирал четки, висевшие у него на поясе: крест, большая бусина, три малых, снова большая — и по кругу, словно молитву читал, а не рассказывал о своем детстве. Сааведру аж передернуло: такое неприятное ощущение оставляли эти беспокойно движущиеся пальцы с обкусанными ногтями. И тут он заметил, что доктор тоже внимательно изучает руки Парапильи, и всю его нескладную фигуру, притулившуюся у очага, и лицо — с этими глупыми, вечно испуганными глазами. А Парапилья меж тем продолжал: — Мне так понравилось, что я стащил во дворе бельевую веревку, натянул ее между нашим и соседским сараем, взял палку подлиннее, вместо шеста, значит, и пошел.

Дон Гонсало только закатил глаза, а доктор невозмутимо спросил:

— На лицо упали или на спину?

— На спину, — вздохнул Парапилья. — Здорово хрястнулся. Мне тогда показалось: душа у меня прямо изо рта и вылетела, а потом обратно залетела.

— Это хорошо, что залетела, — улыбнулся Даса Чакон. — Голову сильно разбили? Что лекарь говорил?

— Ничего не говорил, — Парапилья опустил глаза.

— Ничего?

— За лекарем не посылали, — пальцы Парапильи быстрее забегали по четкам. — Я как очнулся, домой пошел. Отец спросил, где шлялся, и за белье всыпал. Я ведь когда веревку отвязал, оно в пыль упало.

Капрал прикусил губу, чтобы не рассмеяться, а доктор лишь качнул головой:

— Отец сурово наказывал?

— Как всех, — Парапилья пожал плечами, и доктор эхом откликнулся:

— Как всех...

— Дядька, тот страшно драл, — пояснил Парапилья. — Я почему от него и сбежал: боялся, совсем прибьет. Но это уже после было. А в десять лет, когда отец помер, меня отослали в Сорию, в пажи к епископу, но тот сказал, что принять меня не может, и отдал меня своему другу, лекарю.

Дон Гонсало невольно представил нескладного, перепуганного мальчишку на крыльце епископского дворца, мнущего в руках тощий узелок с пожитками — и внезапно ощутил укол жалости, чувства, которое он был не склонен испытывать и уж тем более — к Парапилье.

— Лекарь вас тоже бил? — осведомился доктор.

— Не, — Парапилья шмыгнул носом. — Он добрый был. Баловал меня и читать учил, только у меня плохо выходило: буквы все время прыгали. Меня дядька потом за это и порол — что читаю не то, что написано.

— Вы плохо видите? — доктор вдруг придвинулся к Парапилье.

— Так — хорошо, — Парапилья удивленно распахнул глаза.

— А так? — доктор вновь отстранился и даже отсел подальше. — Видите мое лицо? А лицо дона Гонсало?

— Нет, — Парапилья сощурился. — Так — одни пятна. А в темноте почти совсем не вижу.

— Значит, у лекаря вам хорошо жилось? — вздохнул Даса Чакон.

— Да, — Парапилья тоже вздохнул. — Только... — и замолчал, снова потупившись.

— Ну-ну? — ободряюще улыбнулся доктор. — Только что?

— Мне отец Антонио не велел про трасго говорить, — помявшись, сознался Парапилья. — Сказал, это ересь, и никаких дуэнде нет. И что в них верит только необразованная чернь. А чтобы дьявол не искушал разными видениями, надо обязательно читать перед сном «Отче наш» и «Ave». А я так и делаю, правда.

Вид у Парапильи стал совсем несчастный, но Даса Чакон усмехнулся:

— Докторам рассказывают даже то, что утаивают от священников. Правда-правда. И тайну исповеди мы тоже храним. Я не скажу вашему капеллану, что вы нарушили его запрет. И дон Гонсало не скажет.

Капрал дал слово: он, принадлежавший к одной из славных семей Кордовы, ни за что бы не отнес себя к черни, но страшные байки тоже любил. И Парапилья, повздыхав, согласился продолжить:

— У него дома трасго водился. У лекаря. Я сразу понял: это он по ночам ходил, шуршал, сопел, вещи ронял. А как я там неделю прожил, он ко мне в постель полез. Я еще раньше знал: эта нежить — как на кухне поозорует, посуду побьет, мебель переставит — так лезет под бок к служанкам, погреться. Очень ей живое тепло нравится. А служанки от этого сохнут, бледнеют и чахнут. А бывает, что и живот у них начинает расти, — Парапилья сглотнул и дон Гонсало вместе с ним:

— Но вы ведь не служанка, в конце-то концов, — возмутился он.

Доктор остался неподвижен и даже прикрыл глаза.

— А я и подумал, что он кроватью ошибся, — Парапилья мазнул ладонью по носу. — Да только у лекаря не было служанок. Одна экономка — костлявая, старая и страшная, как сама чума. У такой под боком не погреешься. А кухарка на ночь к сестре уходила. У нее сестра тройню родила, а помогать было некому.

— А дочери у лекаря были? — спросил Даса Чакон.

— Не, — Парапилья снова мазнул ладонью по лицу. — Вдовый он был и бездетный. Овдовел рано и больше не женился. Говорил: любит меня, как сына, в люди выведет, в университет пошлет, если грамоту освою.

— А каким был трасго? — доктор сцепил пальцы в замок.

— Огромный, жуткий, весь волосатый, — Парапилья стиснул свои четки. И вдруг признался: — Но я и не смотрел на него особо. Я всегда лицом подушку утыкался, чтоб не так страшно было.

— А при свете дня вы его никогда не видели?

— Нет, он, согреется — и уйдет, до утра никогда не оставался. А я потом сразу засыпал. А утром живот крутило, мутило и есть не хотелось. Я за те два года, что там прожил, тонкий стал, как свечка. Думал, совсем истаю.

— И чем же все кончилось? — доктор открыл глаза.

— Лекарь помер, — особой жалости в голосе Парапильи не слышалось. — Простудился зимой. А епископ отдал меня другому своему приятелю, дону Антонио Кальдерону. Там я тоже все время болел.

— Отдал, — не выдержал капрал, борясь с гадливостью. — Одному отдал, другому отдал. Вы же не вещь, не лошадь, не собака, чтобы передавать вас из рук в руки. Сколько вам лет было? Двенадцать? В эти годы уже самому надо соображать. На «Маркизе» и младше мальчики служат. Сбежать от опекунов не думали?

— А я и сбежал, — пожал плечами Парапилья. — Только потом уже, когда у родного дядьки жил, — его пальцы вновь побежали по четкам, и доктор кивнул:

— Часто ходите к мессе?

— Каждый день, когда могу, — лицо Парапильи впервые осветилось. — И не по разу. Я посвятил себя нашей Сеньоре дель Пилар, что в Сарагосе. Когда мне семнадцать минуло. Я и вовсе хотел монахом стать, а то и священником, но брат сказал, что проклянет и наследства лишит.

— Проклянет за желание стать священником? — не поверил дон Гонсало, но доктор мотнул головой:

— И не такое бывает, — и заругался на кока, заслушавшегося и забывшего про варево на огне. Котелок отодвинули подальше — остывать, а беседа перешла на всякие скучные вещи: Даса Чакон расспрашивал Папапилью, не болит ли у него голова, не мутит ли и не темнеет в глазах, не бывало ли судорог  — и все такое прочее. А потом попросил отнести котелок на корму.

— Он разольет, сеньор доктор, — замахал руками капрал. — Прямо гребцам на головы или себе на ноги.

— Не разольет, — улыбнулся доктор. — Правда, молодой человек? Не разольете? — и выпроводив Парапилью с камбуза, пробормотал: — Nam ut imago est animi vultus, sic indices oculi.

— Простите? — не понял дон Гонсало, забывший начатки латыни, едва выйдя за порог школы.

— Марк Тулий Цицерон, — охотно пояснил доктор. — Лицо есть зеркало души. А у него не зеркало, а дверь.

— В смысле, туп, как деревяшка? — чуть недоверчиво усмехнулся капрал и постучал по переборке согнутым указательнм пальцем.

— В смысле, распахнутая дверь, — возразил доктор. — Любой может зайти, натоптать грязными ногами, наплевать, напачкать по углам. А ему потом с этим жить.

И дон Гонсало едва не проклял всех ученых мужей с их цветистыми изречениями:

— А, можно... можно, как-нибудь иначе, без зеркал и дверей, — почти умоляюще попросил он. — Я ничего не понимаю.

— Он очень ранимый человек, — смилостивился Даса Чакон. — Я видел такие глаза у тихих помешаных в богадельнях. У тех, что целый день смотрят на грязную стену, крутя в пальцах веревочку.

Дон Гонсало вспомнил четки Парапильи: крест, большая бусина, три малых, снова большая — и по кругу, раз за разом.

— И еще у одного своего пациента видел, — голос доктора оторвал его от размышлений. — Правда, не такого тихого...

Даса Чаком многозначительно умолк, но дон Гонсало и сам все понял: имя этого пациента до сих пор произносили только шепотом — что в столице, что в провинции, что на море. Упокой Господи душу, бедного дона Карлоса.

— Так что же... — несмело спросил он.

— Сложно сказать, — пожал плечами доктор. — Была травма головы, травма спины. Такие вещи иногда дают о себе знать спустя много лет. Готов поспорить, что его плохое зрение — как раз следствие того ушиба.

— А трасго? — сглотнул дон Гонсало. — Неужели правда?

— Я не демонолог, сеньор, — покачал головой доктор. — Я всего лишь медик. Кто знает, кто знает... Но если вам интересно мнение медика, я бы сказал, что все эти трасго — из плоти и крови.

— Но... — заколебался дон Гонсало.

— Сопение и топот — обычные ночные шорохи, которые на новом месте пугают сильнее, чем в родном доме, — кивнул доктор. — И потом, он сам говорил, что ночью почти не видит. Неясный силуэт, темная фигура — а косматое чудовище нарисовал уже его собственный разум. Человеческий разум еще и не на такое способен.

— Но кто тогда? — вздохнул дон Гонсало.

— Кто-то из мужской прислуги, — пожал плечами доктор. — Он ведь про лакеев ничего не говорил, только то, что служанок не было. А, может, и сам его учитель. Бездетный, рано овдовел и больше не женился. Все возможно.

— Мерзость какая, — дон Гонсало вновь почувствовал, как его пробирает озноб, несмотря на жар, идущий от очага. — Но он говорил, что лекарь был к нему добр.

— Тут тоже нет никаких тайн, — доктор вновь сцепил пальцы в замок. — Если днем учитель добрый, хвалит и балует — значит, тот злой, что приходит ночью, должен быть кем-то другим. Например, трасго. Все очень просто.

— Все очень просто, — дон Гонсало обхватил себя за плечи в тщетной попытке унять дрожь. — Все очень просто, а я ни черта не понимаю. Как люди, добрые христиане, не турки, могут творить подобное? Он ведь ребенком был, сиротой.

— Ну-ну, — доктор внезапно улыбнулся. — Вы, помнится, говорили, что трасго последовал за ним на галеру?

— Мне кажется, я даже знаю имя этого трасго, — фыркнул капрал, удивляясь неуместному веселью доктора: чего тут смешного?

— Ну, вот и помогите отвадить этого трасго, — медик совсем расплылся в улыбке. — Вы же командир.

— Я капрал, — буркнул дон Гонсало и тут же понял, как невежливо это прозвучало. — То есть я хотел сказать, я посоветуюсь с сеньором сержантом. Спасибо вам, сеньор доктор.

***

Дон Гонсало немного лукавил, сказав, что посоветуется с сержантом. Кастельяно он на дух не переносил: тот был слишком неразборчив в любовных приключениях, даром, что родом из Толедо. И ладно Мигель — Мигеля Сааведра знал с детства, бегал с ним по одним улицам, сидел над книжками в одном классе, работал локтями, проторяя им обоим дорогу в оживленной, шумной толпе у ярмарочных балаганчиков, нетерпеливо ждущей, пока седой кукольник начнет свое представление. Мигель... Ну, что тут скажешь: родился человек таким. Бывает, слепыми рождаются, бывает — без рук, без ног. А он вот такой. И невозможно было его не любить. За смех, за россыпь золотистых веснушек на носу, за то, что игры лучше всех придумывал, даже за эту его девичью вежливость, за благородство — которое не только в крови, но и в душе.

Сааведра отчасти понимал сержанта. И одновременно не понимал: ну, разве не стыдно мужчине вот так бегать — хоть за юбкой, хоть за чужими штанами? Срам один. Хорошо, что еще не все ребята об этом догадываются. Руфо — тот, сразу понял: тоже кордованец.

Словом, он сильно сомневался, что Кастельяно заступится за Парапилью. Скажет еще: у бабы — бабья доля. Да и никто не заступится: взрослый парень. Раз позволяет, чтобы с ним так обходились, значит, нравится.

На берегу Сааведра мог и сам вызвать того, кого подозревал — за предлогом дело не станет. Да хотя бы за то, что панику разводил, когда ему  турки померещились. А судят за дуэли в Италии не так строго, как на родине.

Но не устраивать же поединок на галере? С раненым? Да и трасго у Парапильи мог быть не один.

Дон Гонсало думал до самого вечера и додумался лишь вот до чего: взял Парапилью за локоть и велел ему устраиваться на ночлег не с Педросой, а между братьями-Сервантесами: что в Родриго, что в Мигеле он был уверен, как в самом себе. Взвыли сразу двое.

Первым Родриго:

— Если он посреди ночи снова орать вздумает, я лично его за борт вышвырну.

Вторым Парапилья:

— Рядом с доном Мигелем не лягу. Не просите, сеньор капрал.

Сааведра ответил, что не просит, а приказывает, и приказы старших не обсуждаются. А потому, доброй ночи сеньоры.

Мигель ничего не сказал: видно, обдумывал слова сеньора доктора. Тот долго смотрел его руку, крутил по-всякому, зондом в рану лез — Мигель все стерпел, не поморщился, не побледнел даже. Тогда доктор сказал, что все наладится, и пожал ему здоровую руку, а Мигель вдруг попросил его не лгать. И Даса Чакон не обиделся, только спросил: «Вы медик?» — а Мигель ответил: «Сын медика... хирурга... цирюльника,» — и каждое его слово звучало тише предыдущего. «Гангрены нет и не будет, — проворчал доктор. — Рана хорошо очищается. Об остальном поговорим в Мессине, посмотрим, подумаем. Не забивайте себе пока голову». И это «пока» повисло в воздухе тревожным предчувствием.

Дон Гонсало лежал, закинув руки за голову, пытаясь считать звезды на бархатном пологе осеннего неба. Слышал, что младший кузен давно сопит, а Мигель и Парапилья — оба не спят. Может, и не стоило тащить сюда Парапилью: вряд ли его трасго стал бы лезть к нему «греться под боком» прямо на палубе. Да еще среди больных и раненых, половина из которых не может уснуть и все видит. Донесут ведь: когда человек страдает телом, совесть начинает говорить в нем особенно громко, и обещая себе исправиться, он часто становится нетерпим и к чужим проступкам. И, вообще, Парапилья — сам дурак, если не умеет держаться подальше от своего трасго. Юнги — и те быстро этому учатся. Дон Гонсало зевнул и вдруг услышал, как Парапилья тихонько спросил Мигеля:

— Ребра-то болят?

И как Мигель ответил:

— Спрашиваешь! Так болят — аж выть охота.

— Поделом. Меньше дразниться будешь.

— Поделом, — согласился Мигель, оба прыснули, и Сервантес закашлялся.

— Вы дадите поспать, мальчики-девочки? — зашипел на них Родриго.

— Нет, сам храпит, как рота солдат, а все слышит, — удивился Мигель.

И Сааведра довольно вздохнул, засыпая: ну, теперь полный порядок в его камараде.

Отредактировано Провидение (2026-09-02 13:35:35)

1 октября 1575 г., Алжир

— Глядите веселей, сеньор доктор, Судный день давно миновал, — габбай хлопнул соседа по плечу, когда они отделились от шумной толпы, выплеснувшей за порог синагоги.

— Для меня теперь каждый день — судный, — вздохнул доктор. — Вот уже четыре года. Вам ли не знать, сеньор Бенвенисте?

Еврейская улица еще хранила следы недавнего праздника: ветер, будто, беспечный мальчишка, гонял из угла в угол какой-то яркий мусор, и под ногой габбая хрустнула увядшая пальмовая ветвь.

Навстречу им с доктором из переулка вынырнули дочери семьи Дуран: «Доброго дня, сеньор доктор! Мирной субботы, сеньор габбай!» — и  упорхнули, легкомысленно щебеча о чем-то своем девичьем, а за ними — с воплями и гиканьем — проскакал верхом на палочке их брат, и доктор помрачнел еще больше.

— Да знаю я, — габбай сокрушенно покачал головой. — Можно подумать, у меня сердце не болит о нашем мальчике? А все же сегодня суббота, сеньор доктор, — он помолчал, посмотрел в безоблачное небо, щурясь на солнце. — Погодка — что надо, — и вдруг пригласил: — А приходите сегодня к нам, в самом деле. Моя Малка только рада будет. «Как подумаю, — говорит, — что сеньор доктор один в праздники, так на душе у меня нехорошо делается». Да и дети, опять же, вас любят.

— Я не испорчу вам аппетит своей постной физиономией? — то ли в шутку, то ли всерьез спросил доктор, и габбай принялся заверять соседа, что нет, конечно же, нет. Но его прервал топот босых пяток по мощеной улочке:

— Господин доктор, — мальчишка-мавр остановился, хватая воздух ртом. — Господин доктор, Рамадан-паша зовет.

— Вот чертенок! — возмутился габбай. — Разве ты не знаешь, что сегодня — святая суббота?

— Знаю, — кивнул мальчишка, теребя пуговицу на своей курточке. — А все равно зовет.

— Горе и счастье не соблюдают еврейских праздников, сеньор Бенвенисте, — усмехнулся доктор и махнул мальчику: иду, мол.

— Ох, беды и огорчения, — габбай схватился за голову. — Что на этот раз?

— Никакие не беды, — мальчишка выпятил губу. — И совсем не огорчения. Арнаут Мами вернулся. С богатой добычей. И Рамадан-паша ждет своей доли.

Габбай проводил доктора и босоногого мавра тоскливым взглядом:

— Несчастный человек, рахмана лицлан. Даже сын на праздники не приехал. Хотя и его понять можно... Ох, беды и огорчения.

— О чем это вы, сеньор габбай? — догнал его внук Бен Менира. — И от каких-таких бед просите Всевышнего нас избавить?

— От тех, что поджидают любопытных юношей, — погрозил ему габбай. — Турки отрезают им носы. Да-да, слишком длинные носы, которые лезут не в свое дело.

Юнец звонко расхохотался, не веря, и был таков. А габбай поспешил домой, надеясь скорее приступить к субботней трапезе.

***

Доктор Габишон увидел пленных, еще не дойдя до дворца паши. Их гнали по улице — нагими, провожая тычками, плевками, улюлюканьем и злобными выкриками.

Ему стоило радоваться: испанцы. Несомненно, испанцы. Солдаты. Эти лица он не перепутал бы ни с какими другими. После резни в Тлемсене они долго ему снились. И старики снились — с раскроенными черепами. И брошенный в грязь свиток Торы, с отпечатавшимися на нем следами сапог — прямо на святых буквах. И женщины, лежавшие на обочине дороги безвольными тряпичными куклами. И дети, раззявившие рты в истошном крике.

«Дочь Вавилона, опустошительница! Блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам! Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!»

Господь отмщал за своих. А эти, тем паче — даже не были младенцами. И куда только подевалась их хваленая гордость? Как они унижались, моля корсаров оставить им хотя бы исподнее — прикрыть наготу. Какой страх был написан на их лицах.

Он не опустился бы, конечно, до того, чтобы тоже толкать их и поносить последними словами. Турки и мавры справятся с этим за него. Но он должен был радоваться. Хотя бы — ради тех, кто остался лежать бездыханным на улицах Тлемсена. Ради тех, кто сгинул в плену. Ради его Мазаль.

Его взгляд остановился на двоих: брюнете и рыжем. Они цеплялись друг за друга, стараясь не упасть, под ударами, которыми то и дело подгонял их хромой грек-ренегат: «Шевелитесь, собаки, шевелитесь!»

Друзья или, может быть, родственники? Но не похожи ведь совсем. Черноволосый словно был вырезан скульптором из цельного куска мрамора: тело атлета, безукоризненные в своей правильности черты, матово-белая кожа. Поди, любимец женщин.

У рыжего — лицо словно было скошено на сторону, будто рука скульптора дрогнула, когда ваяла его. Да еще он весь раскраснелся: то ли от смущения, то ли от жары и быстрой ходьбы. Новый тычок в спину — и он, споткнувшись, упал на колени. Брюнет устоял на ногах и кинулся поднимать товарища, одновременно пеняя греку:

— Милосердия! Мой брат изувечен и болен. Есть в твоей магометанской душе хоть капля сострадания?

Милосердия! Те, кого мучили и убивали в Тлемсене, тоже молили о милосердии. Но разве их пожалели? Разве его Мазаль пожалели?.. А эти двое, выходит, все же братья. И чего он на них засмотрелся? Ни тот, ни другой не были похожи на его Рахамима и были много старше. Рахамиму сейчас было бы восемнадцать. Жених. «Пятилетнего сажай за Книгу, тринадцатилетнего — ставь на амвон, а восемнадцатилетнего — под свадебный балдахин».

Его Рахамим навсегда остался бармицвой. Он выжил в Тлемсене, он не сдался, не крестился в плену, не забыл свое имя. Он вспомнил отца, он вернулся домой — чтобы погибнуть от руки янычар, громивших еврейскую улицу, потому что Улуч Али-паша не выплатил им жалование и сбежал от расправы — трус, подлец, второй Аман, да изгладится имя его.

Все они — и христиане, и турки — понесут заслуженную кару. И все же — ни Мазаль, ни Рахамима ему это не вернет.

Рыжий был сухоруким, и походка у него была чуть неуверенной. Ушиб ногу? Живот болит? Вот почему, он засмотрелся на этих братьев: обычный интерес медика.

Ворота дворца алжирского паши распахнули перед корсарами и пленниками, и доктор, пропустив всю эту процессию вперед, вошел последним, слыша, как братья вздыхают в один голос:

— Ох, беды и огорчения на наши головы.

«Беды и огорчения»?

Отредактировано Провидение (2026-10-02 20:42:45)